Геннадий Марченко - Выживший

Настоящим праздником для меня стала ещё одна посылка от Вари, в которой я безуспешно пытался отыскать хоть какую-то записку с ответными излияниями чувств. Но Одессит меня просветил, что письма осужденным до отправки на этап не положены, так что мне оставалось лишь доверять словам Левы, что мое послание было доставлено по устно переданному конвоиру адресу.

Про себя прикидывал, что если отсчет срока пошёл с момента вступления приговора в силу, то на свободу я выйду в конце 1943 года. Это ж разгар войны! Получается, так и не выйдет у меня предупредить товарища Сталина о нападении немцев, буду в это время куковать за колючей проволокой. Выражаясь языком кинематографа, 'Я тут, а у меня там шведы Кемь взяли!'

А ещё через день я наконец-то узнал свою дальнейшую судьбу. По СИЗО от камеры к камере пронесся слух, что собирается команда для отправки в Ухпечлаг в Коми АССР. Блин, как в тему про эту Кемь подумал. Когда мне велели сдать матрас-ложку-кружку, я успел отдать Леве ещё две пачки папирос из оставшихся шести, и попросить, чтобы он по своим каналам передал Варе, что меня отправляю в Ухтпечлаг. Тот обещал выполнить мою просьбу. А затем, после сдачи казенных вещей, включая 'Трех мушкетеров', меня с узелком вывели во двор и загнали в автозак. Я уже примерно представлял, что меня ожидает. Морозы градусов эдак до минус 40, непролазная тайга, летом гнус с палец толщиной, не исключена цинга ввиду отсутствия полноценного питания... И, скорее всего, работа на свежем воздухе с раннего утра до позднего вечера. Но всяко лучше, чем быть закопанным на полметра в землю с дыркой в голове. Хотя не исключено, что даже я, с моей неплохой физической формой, доживу до окончания срока. Ладно, что себя хоронить раньше времени, поживем - увидим.

Всего из автозака на уже знакомый мне перрон выгрузилось 15 зеков, включая меня, только на этот раз мы кучковались на корточках с руками за головой в самом конце перрона, ожидая наш прицепной з/к вагон в хвосте следующего на Москву поезда. Кручу головой по сторонам в надежде увидеть Варю. Тщетно. Она сейчас наверняка на работе, да и откуда ей знать, когда пойдет этап, разве что родственник работает при вокзале и сразу ей телефонирует. Но это вряд ли, тем более мы надолго не засиживаемся.

'Граждане бандиты, троцкисты и изменники Родины! Шаг вправо, шаг влево - рассматривается как побег. Конвой стреляет без предупреждения!' - слышу громкий инструктаж начальника конвоя. Сам конвой разномастный: тут тебе и славянские лица, и чернявые, и скуластые, с раскосыми глазами. Ещё и злые псины впридачу, смотрят на тебя волком, рвутся с поводка, захлебываясь лаем и пуская пену.

Что ж, как я и планировал месяцем ранее, еду в Москву, но теперь уже проездом и в качестве осужденного к шести годам исправительных лагерей. Хорошо хоть не столыпинская теплушка, чего побаивались даже наши бывалые арестанты. Не знаю, как по мне - хрен редьки не особо слаще. Вагон представляет собой несколько отсеков, отделенных от коридора решеткой. Окна в 'купе' добросовестно заколочены, оно освещается забранной в металлическую сетку электрической лампочкой. Окна есть в коридоре, правда, на них стоят решетки, а стекла настолько грязные, словно их не мыли со времен того же Столыпина. Вместо полок - деревянные трехъярусные нары, средний ряд откидывается. Нас всех загоняют в один отсек, хотя он рассчитан на семерых. Странно, нас же всего 15, четыре соседних отсека совершенно свободны, смысл создавать такую тесноту?

- Это чтобы на дровах сэкономить, - ухмыляется один из арестантов, сверкая в сумраке железным зубом. - Чем больше народу - тем теплее.

Да уж, не поспоришь. Ещё и тяжелый дух, не добавляющий оптимизма, хуже, чем в камере. Кое-как размещаемся, причем наш чушок Витя беспрекословно занимает место под нижней шконкой. Для конвоя выделено отдельное купе, там-то они, надо думать, размещаются куда более комфортно.

- Ещё этапы подселят по пути, ехать-то не один день, - с видом знатока говорит Федька Клык.

- Главное, чтобы к нам кого не подселили, и так уж на головах друг у друга, - сквозь бьющий его надсадный кашёль добавляет Петрович.

Это уже пожилой, худющий мужчина в круглых очочках с треснутой линзой, с седыми, обвисшими усами. Работал мастером на заводе. Какая-то иуда раскопала, что у него в Гражданскую тесть за белых воевал в офицерском звании, и доложила куда следует, вернее, не следует. Вот и влепили 15 лет без права переписки. У Петровича, похоже, самая настоящая чахотка, то бишь туберкулез, разве что кровью ещё не харкает. Ему бы в больничку, а ещё лучше в Крыму у моря пожить, может, подольше протянул бы, а его, бедолагу, на север отправляют. Да он там через месяц коньки отбросит!