Захария Станку - Безумный лес

— Это верно. Но нас он охраняет особенно ревностно.

— Должно быть, вы очень благочестивы.

— Благочестивы? Нет. Но в бога мы верим.

Я спросил, не скрывая насмешки:

— Неужто?

— Нас воспитывали в страхе божьем.

— Ну, тогда другое дело. Тогда совсем другое дело. Простите.

Они замолчали. Молчал и я. Над нами пролетела какая-то ночная птица. Сорвалась с неба звезда. Вспыхнув, оставила за собой полосу голубоватого света. И исчезла. Вместе со своей полосой. Откуда-то с окраины повеяло свежестью. Бибина сжала мою правую руку. Маргиоала — левую. Стиснув с обеих сторон, словно городовые — арестанта, они потащили меня во двор. Я не оказывал ни малейшего сопротивления. Мы миновали цветочные клумбы, источавшие упоительный аромат, потом прошли под мелкими деревцами мирабели, зачахшими на песчаной почве. Домик — маленький, с остроконечной крышей — тонул в море зелени, рано начавшей вянуть. Мы дошли до порога. Несмотря на хмель и растерянность, я заметил, что на завалинке, свернувшись калачиком, спит какой-то человек.

— Вы вроде бы говорили, что живете одни, — с раздражением бросил я, указывая на спавшего.

— Это наш дедушка!- — отозвалась Маргиоала. — У него сон крепкий. К тому же он глухой. А даже если и заметит что, так притворится, что ничего не видел.

— Он вас любит?

— Он нас и вырастил.

Объяснение удовлетворило меня. Я не стал больше ни о чем расспрашивать. Мы ощупью пробрались через сени и очутились в комнате, где пахло ветхим тряпьем и засохшими летними цветами. Бибина нашарила выключатель и повернула его. Под зеленым абажуром, свисавшим с потолка, загорелась лампочка. Маргиоала пригласила меня присесть на край кровати. Я послушно сел. Единственный стул, стоявший в комнате, показался мне ненадежным. Толстушки, подойдя к зеркалу, поправляли свои прически. Теперь я хорошенько разглядел их. У Маргиоалы было круглое лицо и на лице две маленькие бородавки. Такое же круглое лицо было и у Бибины, но без бородавок. Их нельзя было назвать красавицами, но при неярком освещении, в комнате, убранной по их вкусу и разумению, они вовсе не показались мне безобразными. Кроме кровати и стула, в комнате стоял шкаф с зеркалом, обыкновенный деревянный стол, швейная машина Зингер и, в простенке, — часы с кукушкой. На восточной стене скромненько висели рядышком четыре иконы: Рождество, Крещение, Распятие и Воскресение. Под ними — маленькая лампадка и несколько выцветших семейных фотографий.

Бибина зажгла спиртовку, стоявшую на полу в углу комнаты. Маргиоала сняла с полочки в сенях кофейник и приготовила три чашечки кофе. Нашлись и сигареты, и даже дорогие — «Пелишор».

Чашку горячего кофе я осушил в несколько глотков.

— Послушай… мы даже имени твоего не знаем… Ты надолго в городе?

— Недели на две, на три.

— А потом?

— Не знаю. Может быть, отправлюсь к себе в Омиду, а может, еще куда-нибудь подамся. Пока не решил. Я ведь могу ехать, куда захочу.

— Как это?

— А так. Куда захочу, туда и отправлюсь — вся земля моя.

Они засмеялись. Засмеялись и стали пить кофе — не торопясь, маленькими глотками, изредка затягиваясь сигаретой, словно избалованные комфортом старухи, успевшие обзавестись своими привычками. Они рассматривали меня самого, мою еще вполне приличную одежду и мои ноги. Мне показалось, что они хотят меня о чем-то спросить, но не решаются, — это они-то, которые до тех пор не останавливались ни перед чем. Я угадал их мысли.

— Наверное, вам хочется спросить, отчего я хромаю.

— Да, — призналась Маргиоала. — Ты такой от рождения или… с тобой потом что приключилось?

— Потом. Когда мне было двенадцать лет. После болезни.

— Да-а, — сказала Бибина. — Нелегко тебе придется в жизни. Нелегко, хоть ты и говоришь, что вся земля твоя.

— Легко, трудно… какая разница… Но трудно мне придется, наверное, не столько из-за ноги, сколько из-за головы.

— Как это из-за головы? А что у тебя с головой? Я вижу, ты острижен наголо.

— Что-то в ней помутилось, и мне с ней не всегда удается столковаться.

— Вот оно как… Ну, тут мы ничем тебе помочь не можем. Лечить свихнувшихся — этого мы не умеем. Кабы умели, то перво-наперво подлечили бы свои головы.

Не знаю, что на них нашло, но они расчувствовались. Обе. Я, напротив, рассмеялся. Надеялся развеселить их своим смехом. Но ничего не вышло. Они по-прежнему сидели удрученные. И я сказал, чтобы прервать молчание:

— Уже полночь!.. Мне пора уходить.

Маргиоала взглянула на стрелки стенных часов.