Захария Станку - Безумный лес

С бубном в руках вернулась и Гарофица. Цыган, задавший мне вопрос, схватил концы цепей и потянул их к себе. Медвежата зарычали. Он подтолкнул их дубинкой, рванул за цепи. Цепи зазвенели. Медвежата оказались на горячей площадке очага. Земля жгла пятки. Обезумев от боли, зверята рванулись в сторону. Но дубинка и цепи вернули их на площадку. Гарофица ударила пальцами в бубен. Весело зазвенели колокольцы:

Медвежат били дубинкой, дергали за цепь, заставляя плясать под звуки песни, пока горячая земля не остыла. Хлеба и маслин они не получили. Им не дали даже просто хлеба. Ничего не дали.

— Отведи их на место, Илие.

Я спросил:

— И… за какое же время медвежата обучаются плясать?

— За несколько месяцев…

— А потом?

— А потом они пускаются в пляс, стоит им увидеть дубинку и услышать звон бубна.

Цыгане снова раскурили свои трубки.

— Спокойной ночи, — пожелал я, — спокойной ночи.

— Спасибо, пришелец.

Отойдя на почтительное расстояние от кибиток, от стреноженных лошадей, от медведей с железными кольцами в носу и от кострища цыган-медвежатников, я остановился на берегу реки. Соорудил из песка подушку. Улегся. Положил рядом сумку с книгами и тетрадями. Пожелал себе поскорее заснуть. Сон было пришел. Но, вместо того чтобы одолеть меня разом, как мне хотелось, принялся кружить вокруг да около лисьими шажками. Он вел себя со мною так же, как и всегда, — подло. Кривлялся и не шел. Показывал язык. Маячил в отдалении. Потом вновь отходил, чтобы подразнить меня. Я протягивал к нему руки, чтобы схватить…

Я принялся считать звезды. И пока считал, сбиваясь и начиная заново, смутно, словно в тумане, ощутил, как по мне глубокой темной водой заструилась ночь — свежая, бархатная, мягкая. В конце концов я уснул.

Хорошо ли спать на песке, у самой воды? Если вы этого не испытали, то поверьте мне: человеку, не избалованному пуховой постелью, хорошо спится везде.

Я очень устал, и потому спал крепко и долго. Уже светало, когда я проснулся, разбуженный прохладой, веявшей от воды и прибрежной рощи. Долго стряхивал мокрый песок, приставший к одежде. Сполоснул руки, вымыл лицо. Перешел по мостку на другой берег. Свернул в лес. Стал собирать и есть сладкую переспелую ежевику и кисловатые ягоды терновника, пока не раздуло живот. Потом вернулся обратно. Река искрилась призрачным серебром утра. За ночь ее воды стали чище. Я не мог удержаться от соблазна. Спустился под берег. Разделся. Спрятал одежду и обувь под мост. Бросился в студеную, как лед, воду. Проплыв вверх по течению, очутился в укромном месте, где над гладью реки нависли плакучие ивы. Здесь я заметил несколько рыболовных вершей. Добрался до них. Там было полно рыбы. Я оглянулся по сторонам — ни души. Тогда я запустил руку в одну из верш и нащупал крупного карпа. Ухватив его за голову, вытащил на свет божий. Других, помельче, оставил в верше. Карп бил хвостом, стараясь вырваться. Отломив ивовый прут, я продел его карпу сквозь жабры. Потом вернулся к мосту, забрал свою одежду. Поднялся на берег. Подсохнув на солнце, оделся. Карп уже затих. Я поднял его и направился в город, залитый утренним солнцем. Торговцы открывали свои лавки и магазины. Хозяева раскладывали на прилавках товары, чтоб они были под рукой. Приказчики в зеленых фартуках обрызгивали и подметали тротуары. Увидев моего карпа, кое-кто из торговцев поинтересовался, не продажный ли. Я ответил, что нет. Так я добрался до трактира дядюшки Тоне. На пороге стояла Вастя.

— Я принес тебе карпа.

— Зачем? Ты ведь мог его продать.

— За еду, которой ты меня вчера осчастливила.

Я вошел внутрь и положил карпа на прилавок Вастя спросила:

— Что сказать отцу?

— Что я поймал карпа и принес ему в подарок.

— Ты сошел с ума, Дарие. Не нужно этого делать.

— Нет, нужно. Я не хочу быть его должником. Теперь мы в расчете.

Вастя взяла карпа, взвесила его в руке. Карп был хорош. Я улыбнулся ей и исчез.

Едва сделав несколько шагов, я столкнулся с Зое Попазу. Боже мой! Как давно я ее не видел! Почти четыре года. Я узнал ее по длинным золотым косам, доходившим до пояса, и по огромным синим глазам. Сердце мое молчало, но от неожиданности забилось чаще. Щеки запылали. Ноги сделались словно ватные. Я не подал вида, однако, чтобы не упасть и не насмешить прохожих, замер на месте и прислонился к стене какой-то лавки. Сдернув с головы шляпу, поздоровался.