Вдребезги

Изредка проносящиеся за окном машины прорезали повисший в комнате дымный полумрак светом фар, и по все еще прекрасному, хоть и изможденному, искаженному дурманом лицу Берканта проносились нервные разноцветные блики. София смотрела на него не отрываясь, пораженная этой странной ускользающей красотой, прелестью сорванного цветка, гармонией природы, уже тронутой увяданием. Видеть это было больно и в то же время до странности завораживающе. Эстетика упадка, умирания… Глаза человека, которого она любила всю жизнь, человека, который гибнет прямо перед ней, и она ничего не может сделать, никак не может его спасти. Снова…

– Пока однажды не произошло землетрясение, – глухо закончил Беркант.

София не вскрикнула, не вздрогнула, не бросилась гладить и обнимать Берканта. Вглядывайся он сейчас внимательнее в ее лицо, заметил бы только, как в одночасье побелели ее скулы и крепко сомкнулись губы. Как напряглась лежащая у него на шее рука, словно готовясь к противостоянию с некой невидимой силой, которая может пожелать забрать его. Но он не смотрел на нее, взгляд его был устремлен куда-то в пустоту – вероятно, в прошлое.

– Подвал… завалило? – очень спокойно, ровно спросила София. – Ты не мог выбраться?

– Три дня! – выкрикнул Беркант и, словно разом обессилев от этого эмоционального взрыва, обмяк на диване, заговорил вполголоса: – Я просидел там три дня. Мать… Она заперла меня за какую-то провинность, уже не помню, за какую. И уехала. К подруге, которая жила по соседству. Никто ведь не знал, что будет землетрясение. А потом… дорогу отрезало обломками, она не могла пробраться ко мне. Обращалась в разные службы спасения, твердила, что в доме остался ребенок. Но таких, как я, были сотни, может, тысячи… Пока до меня добрались…

– Тебя ранило? – все так же спокойно, как врач, профессионально отключающий сопереживание, чтобы точнее оценить нанесенный пациенту ущерб, спросила София.

– Нет… Не ранило, нет, – помотал головой Беркант. – Я поначалу вообще не понял, что произошло. Вдруг загудело, загремело, земля задрожала под ногами, стены зашатались и начали надвигаться на меня – так мне тогда показалось. Потом свет замигал и погас. Я, представляешь, решил, что это Всевышний на меня разгневался за то, что я был плохим мальчиком. Мать всегда мне этим грозила, говорила: «Придет шайтан и заберет тебя». И я думал, земля сейчас разломится надвое, и я рухну прямо в адское пламя.

Он снова вскочил с дивана и забегал по комнате, повторяя на разные лады:

– Стены, стены… Давят со всех сторон, сжимают тебя, валят на землю… Хотят расплющить, погрести под собой… Как страшно, как страшно умирать погребенным заживо. Я это знаю, я уже умер так однажды…

Он споткнулся о валявшуюся на полу пустую бутылку, пошатнулся, и София успела его подхватить, но удержать не смогла, они упали на пол вместе. Беркант мокрым от слез лицом уткнулся ей в шею, продолжил бормотать что-то бессвязное, часто вздрагивая и захлебываясь, она же гладила его по спине, шептала в волосы:

– Успокойся, успокойся, мой хороший, мой бедный мальчик. Я здесь, с тобой. Я никому тебя не отдам, я ничему не позволю с тобой случиться.

– Она тоже так говорила! – вдруг пробормотал Беркант, приподнялся и сел на пол рядом с Софией.

– Кто? – переспросила та и положила руку ему на колено, чтобы не терять физического контакта.

Почему-то казалось, что только от физического соприкосновения с ней Беркант напитывается силой, словно античный Атлант, черпавший энергию своей матери Земли и становившийся слабым в отрыве от нее. Так и Беркант, только прикасаясь к Софии, обнимая ее, цепляясь за ее плечи, руки, колени, немного приходил в себя, начинал говорить понятно, ровно. Оторвавшись же от нее, тут же впадал в полуистерическое состояние, принимался метаться и бредить.

– Саадет, – дернул плечом он. – Моя первая… любовь? Женщина? Наставница? Я не знаю, как назвать… Моя мать…

Он снова и снова возвращался к этой теме, видимо, – поняла София, – где-то там у него внутри все это сплелось в огромный запутанный ком: холодность и жестокость матери, страшное испытание, выпавшее ему в детстве; каким-то образом ко всему этому была припутана еще и первая женщина.

– Моя мать… ничем не могла мне помочь после случившегося. Только рыдала и твердила, сколько она пережила за эти три дня, не зная, где я и жив ли. И я… Не поверишь, я чувствовал себя виноватым за то, что угодил в такой переплет, заставил мамочку нервничать. А мне… мне каждую ночь снилось, что стены надвигаются на меня, что меня засыпает землей, она набивается в рот, в ноздри, запорашивает глаза – и вот я уже не могу дышать, не слышу, не вижу… Саадет… наверное, спасла меня от сумасшествия. Мне было семнадцать, она старше, много старше… Красивая, сильная, умная, помешанная на разных эзотерических практиках, на буддизме, на раздвижении границ сознания… Она научила меня курить гашиш. В самые черные приступы вручала самокрутку с гашишем и говорила: «Не думай ни о чем. Наша земная жизнь – всего лишь иллюзия, сон нашего сознания. Тебе приснился неприятный сон, а теперь будет другой, хороший». И мне становилось легче, кошмар отступал. Мне понравилось, понравилось жить во сне… Если только этот сон теплый и спокойный.