Вдребезги

– Ты всерьез полагаешь, что таким вот образом она спасла тебя? Подсадив на наркоту? – спросила София и тут же пожалела о своей резкости.

Наверное, не стоило говорить вот так, в лоб. Все те же проклятые социальные игры, в которых она была не сильна… Но ей было больно, физически больно смотреть на Берканта – такого потерянного, запутавшегося, погрязшего в собственных страхах и травмах. И страшно представлять, каким же одиноким он был тогда, в семнадцать. Несчастный талантливый мальчик, не получивший никакой помощи, наоборот, вынужденный еще и успокаивать инфантильную, зацикленную на себе мать. Неудивительно, что он потянулся к первой попавшейся взрослой и якобы мудрой женщине, утащившей его еще глубже на дно.

– Ты не понимаешь, – резко возразил он. – Нам было весело вместе и как-то… легко. Она ни в чем не ограничивала меня, твердила, что человеку позволено все, на что он готов осмелиться. Восхищалась моей юностью, красотой. И мои поклонницы… У меня ведь уже были тогда поклонницы, я играл в театре, снимался… Ей, понимаешь ли, была совершенно незнакома ревность, она считала все эти собственнические замашки пошлостью и мещанством. Каждую девушку, что встречалась на моем пути, она воспринимала как очередную мою победу, как доказательство того, что я молод, силен и прекрасен. Говорила: «Пользуйся, пока время не отняло у тебя молодость и красоту»…

– И теперь, если в твоей жизни переведутся поклонницы, ты решишь, что все растерял, верно? – понимающе кивнула София. – И молодость, и красоту, и талант. Только женское восхищение подогревает в тебе веру в себя, осознание собственной ценности. Так? Ты так и проживешь всю жизнь в погоне за вечной молодостью?

Беркант обернулся к ней через плечо, посмотрел озадаченно. Кажется, он никогда не задумывался над такой трактовкой ситуации. Софии хотелось объяснить ему, что стареющая дива просто использовала его, боялась, что однажды ему захочется более «свежего мяса». Потому и провоцировала на бесконечные случайные связи, пыталась удержать этой своей декларируемой свободой и вседозволенностью. Он же, наивный мальчик с изначально сбитыми ориентирами, внимал ее бредням, принимая их за чистую монету. Но делать этого сейчас, наверное, не стоило. Беркант и без того был совсем измучен своей исповедью. Весь какой-то сломленный, издерганный, он смотрел на нее глубоко запавшими, обведенными темным глазами. Смотрел так, будто видел в Софии свое единственное спасение. Будто только она могла сейчас дать ему точку опоры, не позволить мраку засосать его в свою воронку, разрушить подступающие со всех сторон стены.

– Я не знаю, не знаю… – рассеянно проговорил он. – Они… они так восхищались мной, так смотрели… Мне казалось… Не могу же я быть полнейшим ничтожеством, если меня так желают, так любят… Пускай и на одну ночь. Я…

София придвинулась к нему ближе, протянула руки, и он со стоном прижался к ней, уронил голову ей на плечо, обжег горячим дыханием нежную кожу возле уха.

– Ты не ничтожество, – твердо сказала она. – Ты – прекрасный, талантливый человек. Ты просто запутался, устал…

– Ты не знаешь меня! – отчаянно возразил Беркант.

Говоря это, он не разжимал рук, продолжал цепляться за нее. И губы его, шершавые, воспаленные, касались шеи Софии, от чего вдоль позвоночника бежали мурашки.

– Не знаешь… Если бы ты увидела меня настоящего, ты бы ужаснулась. Убежала в панике.

– Неправда, – качнула головой она. – Я тебя знаю. Знаю очень давно и много лет ищу, мальчик мой, мой потерянный ангел. Послушай меня! Нет, не возражай, послушай! Ты заслуживаешь любви. Заслуживаешь ее просто так – не за молодость, не за красоту, даже не за талант. Просто потому, что ты есть. И это никогда не изменится. Даже когда время покроет твое лицо морщинами и припорошит волосы сединой. Даже если тебя перестанут приглашать сниматься. Ты все равно будешь заслуживать любви. И я… Я никогда тебя не оставлю. Потому что лучше тебя никого нет.

С губ Берканта сорвался какой-то придушенный звук – не то рыдание, не то рычание. Он сжал лицо Софии в ладонях и принялся покрывать его исступленными поцелуями. София же, не помня себя, зная только, что никакая сила не сможет теперь оторвать ее от этого мужчины, жадно отвечала на ласки, с какой-то отрешенностью понимая, что желает отдать ему всю себя, все свое существо, тело и душу. Что, если только у нее хватит сил, она примет на себя всю его боль, всю тяжесть потерь, всю горечь поражений. Впитает их в себя и взамен отдаст ему всю нежность, всю любовь, на которую только способно ее сердце.