Владимир Минач - Избранное

Старая тетрадь подвернулась под руку случайно. Уже несколько дней я ничего не записывал. Пробегаю глазами последние заметки — глупостей, признаться, немало. Душеспасительные опусы, словно воспитанница в пансионе. Хорошо еще, что нет гадания. Любит — не любит? Никаких практических указаний, ничего практического. И к чему мне эта записная книжка? Ясно, ни к чему, ни малейшего смысла в ней нету. Лучше всего было бы швырнуть в печку. Да нет, просто-напросто нужно перестать записывать всевозможные глупости. В жизни все проще, откровеннее, чем на бумаге. Звонил товарищ К. — поздравил с образованием трех кооперативов. О нашем районе теперь часто пишут в центральной прессе. «Район на подъеме» — так писали о нас в последней статье. Все в порядке, все на своем месте. И к чему этот самоанализ и психопатия? Нет, в старую тетрадь я не буду больше ничего записывать. Хотя, по правде, мне это даже немножко жаль, как будто вместе со старой записной книжкой я отказываюсь от последних лет молодости. А-а, опять пошла психология — будто человек виновен в том, что он наконец стал взрослым.

Ну прощай, старая тетрадка. Положу тебя на дно чемодана среди прочих памяток о прошлом. Потому что и взрослый человек немножко сентиментален…

Да, вот как это было. Я смотрю в старую тетрадь и ясно представляю все, чего когда-то не хотел видеть. Я никогда не верил в виновность Эдо. Но с самого начала, с момента нашей встречи я был готов сопротивляться сознанию, что он невиновен. Все эти слова о будущем и прочее были лишь маскировкой, маневром, чтоб я не смел смотреть правде в глаза. Чтоб не стоял горой за правду до самого, самого, самого самоуничтожающего конца. Но ведь это единственный выход, приемлемый для коммуниста. Как я мог об этом забыть? Почему не хотел им воспользоваться? Как мог я восстать против правды, против справедливости, которую всегда чувствовал так остро? Конечно, сейчас на эти вопросы сумеет ответить и первоклассник: обстоятельства, эпоха, культ личности. Но кто творит эпоху — разве не мы сами? Ведь мы не равнодушные, безучастные зрители, мы вовсе не купили себе билета и не едем, бездейственные, в каком-то темном, роковом поезде. Нет, нет, с таким ощущением я не хотел бы жить. В моей ответственности, в моем долге — моя ответственность перед людьми, моя человеческая гордость. Вероятно, дело это прошлое, а о прошлом принято забывать. Мой сын — ему теперь двенадцать — наверняка пожал бы плечами; ну, возможно, все это старый хлам. Мой сын живет в ином мире, сегодняшний день не сравним с жизнью двенадцать лет тому назад. Но и для этого нового мира — мира моего сына, для будущего пригодится мой опыт, который сводится к тому принципиальному выводу, что правда и справедливость, например, — дело не только общества в целом, но и каждого отдельного человека. Что любая измена правде — общественно опасный поступок.

Да, я тоже предал. Можно назвать это и мягче, приняв во внимание обстоятельства, — меня многое может оправдать; но для меня, для моего чувства вины это не определяющий фактор. Я предал не только Эдо, но самого себя, свои убеждения, свою совесть…

Сейчас многое уже невозможно исправить. Эдо умер. Конечно, можно привести в порядок его могилу, поставить памятник с соответствующей надписью, посадить цветы и тому подобное.

Но только я уже не в том возрасте, чтоб позволить обмануть себя внешним жестом. Я больше никогда не пошлю Эдо сигареты. И не пойду на его могилу. Но если опыт мой и обладает силой, если опыт вообще способен воспитывать и формировать нас, несмотря на то, что мы часто перегрызаем его удила, для меня мой опыт — мой случай с Эдо — сделался определяющим. А это значит: я никогда больше ни на минуту не допущу, чтобы мною овладела ложь. Даже умело замаскированная. Я всегда был и скорее всего останусь практиком, человеком дела и действия. В жизни не существует простых истин. Да, у меня до сих пор еще не все улеглось в голове… Но хотя бы в одном-единственном деле я теперь неумолим.

Это — если не звучит сентиментально — цветы от меня на могилу Эдо.

Перевод В. Мартемьяновой.

Геленка не могла уснуть. За окном светила луна, и по ковру двигались причудливые тени. Мама сказала бы: Гела, ведь это всего лишь луна, ветер и яблоня под окном. А это были зверюшки и корабли, берега и пристани, и всё двигалось, шептало и рассказывало разные истории. «Как хорошо не спать», — подумала она и презрительно посмотрела на Каролко, который по-детски посапывал во сне: спит и ни о чем не знает. Да если бы он и не спал, все равно ничего бы не знал, он маленький и глупый. Видит лишь то, что можно потрогать руками, и все, что видит, хочет ухватить. Крикун надутый. Избаловали его, и мама, и этот, как будто он какой особенный. Ей он не нужен, обойдется она и без него, и без всех остальных тоже. Гела снова погрузилась в шепчущую сказку: это серебристое, очень легкое движение волновало ее, она была одна в чужом, незнакомом краю. Но вдруг луна скрылась за тучей, и все исчезло: пальмы, берега и парусники. Повернувшись на бок, она старалась уснуть. Но спать не давала ясная мысль, что она не должна заснуть, пока не вспомнит про что-то очень важное. Потом вспомнила: ведь я же несчастна. Несчастная девочка, сказала сегодня бабушка. Гела провожала ее на вокзал, и там бабушка сказала: несчастная девочка. Лучше всего, если бы ты прямо сейчас поехала со мной. Только у бабушки нет денег, на дорогу и то ей мама дала, да и больна она. Поэтому и не взяла ее с собой. Ой, не знаю, как-то тут у вас будет, сказала бабушка. А потом добавила: сиротка моя. Бабушка любит ее больше, чем Каролко. Это она точно знает. Такие вещи сразу чувствуешь. Бабушка справедливая. Мама не такая справедливая, но это еще можно вынести. А он совсем несправедливый, все время только кричит, а на нее — никакого внимания, только этого дурачка Каролко и видит. Да, действительно, есть от чего быть несчастной. Никто ее не любит, кроме бабушки, а та приезжает очень редко.