Хилари Мантел - Перемена климата

Достаточно было сказать: «Мы потеряли сына». Это, как правило, обрубало дальнейшие расспросы. Лишь немногие пытались выяснить детали, большинство же поспешно удалялось, как если бы опасалось, что убитые горем родители примутся кататься по полу и завывать, вне себя от мучений. Было удивительно наблюдать за поведением людей, тех самых людей, которые, как уверяли в письмах из дома в Африку, молились за них каждое воскресенье. Мы-то думали, что у молодых Элдредов вроде как двое детей, говорили эти люди; мы же слыхали, что у них двойня. На лицах отражались растерянность и беспокойство: значит, там, на краю света, что-то случилось, ребенка сожрал дикий зверь или сразила неведомая тропическая хворь… Ральф опасался назойливых вопросов и приставаний, но вместо этого столкнулся с безразличием, которое счел оскорбительным. Он совершил открытие, какое обычно делают те, кто надолго покидает родину, а затем возвращается: они с Анной, пока находились за границей, словно перестали существовать как реальные живые существа. С глаз долой, из сердца вон. Никто, включая самых щедрых благотворителей, не стремился узнать ровным счетом ничего об Африке.

В первые годы после возвращения родные и близкие прилагали немало усилий к тому, чтобы не затрагивать в разговорах ряд конкретных тем. Ральфа с Анной окружали, чудилось, акры молчания и гектары запретов. Прежний уклад жизни подкрадывался медленно, осторожно; домочадцы постепенно переставали одергивать себя и всячески избегать любых упоминаний об Африке. Некоторое время спустя перестали страдальчески морщиться, когда в газетах встречалась фотография очередного пропавшего ребенка. Наконец трагедия словно сократилась в размерах; осталось лишь крохотное, будто обнесенное колючей проволокой пространство, куда никто не отваживался соваться, пространство, где тайна хранилась под семью надежными замками. Умалилась ли от этого сама трагедия? Нисколько; Ральфу мнилось, что боль, наоборот, сделалась острее. Ему снилось, как он оттирает кровь, собственную кровь, с бетонного пола, но кровавые пятна неизменно возникали вновь, как в детской сказке про Синюю Бороду. Он понял смысл этой сказки: пролитую кровь никогда не оттереть, никогда не смыть. Любое злодеяние не проходит бесследно. Зло есть энергия, оно воспроизводит себя, лишь меняет форму.

В последующие годы Ральф постарался погрузиться в дела, похоронить прошлое под грудой повседневных занятий и обязанностей. Анна наблюдала за тем, как меняется ее муж, как он превращается в милого, приятного во всех отношениях англичанина, но воображала, что за этим фасадом скрываются истинные чувства и мысли — вина, боль, ярость и тоска. Ральф сделался требовательным и придирчивым в быту, крайне редко напоминая себя былого; чтобы вспомнить о том, каким муж был раньше, ей приходилось почаще приглядываться к подраставшим сыновьям. Она поняла, давно, еще когда жили в Элиме, что в свойственной Ральфу доброте присутствует отстраненность, что он, заботясь о людях, делает это не по зову души, а руководствуясь сознательным выбором; теперь эта забота превратилась в культивируемую и даже агрессивную добродетель.

В 1970-х фонд вошел в число наиболее благополучных в финансовом отношении благотворительных обществ и сумел привлечь покровителя из королевской семьи. Ральф презирал этого молодого человека, однако согласился бы водить дружбу с кем угодно, если видел, что такая дружба поможет ему достичь поставленных целей. Он хотел добиваться успеха во всем, хотел видеть улучшения повсюду. Дела должны были делаться с утра до вечера — или хотя бы создавать такое впечатление: письма во все концы, телефонные звонки, поездки на машине по окрестностям, визиты в Лондон, реклама, выставки и ярмарки, публикации в прессе, мероприятия для сбора средств. Он занимался разработкой политики, размышлял о миссии фонда, воспользовался услугами приглашенного специалиста по пиару, перестроил хостел, изменил систему управления и размещения постояльцев, дал интервью «Гардиан» и «Нью сосайети», время от времени появлялся в телестудиях, чтобы ввязаться в напрасные споры с теми, кто не разделял его мнения о наркотиках, отношении к бездомным или образования. В хостеле он приучил всех к тому, что вникает в мельчайшие детали, вплоть до запасов скрепок и наволочек; проводил кучу времени с угрюмыми неразговорчивыми, недружелюбными детьми, обнаружившими, что они очутились под его опекой. В Норфолке он стал известен как один из тех людей, кому принято звонить, если хочешь, чтобы что-то состоялось; порой новизна его идей вызывала раздражение у местной газеты «Истерн дэйли пресс». Казалось, он думал, что силой воли способен преобразить мир к лучшему. Но в глубине души, полагала Анна, знал, что это лишь иллюзия, напрасная надежда.