Геннадий Беглов - Досье на самого себя

Толкает меня на табурет, хватается за валенок.

— Ну, что вы, что вы, Женечка! Я сам…

— Сами вы ничего не будете!

Сдернула валенок. Не даю ей схватить за второй. Она бьет по рукам и смеется на весь дом.

— Не буяньте! А то свяжем! Вот Андрейка придет и свяжем! У нас санаторный режим.

— Как, опять режим?!

— Ничего! Ничего! Андрейка и тот привык. Вот шлепанцы. Я почему-то представляла вас седым…

— Я вас почему-то черненькой…

— И с такими ногами?

Она делает колесом ноги, оттопыривает нижнюю губу и проходит впереди меня в комнату.

— У Андрея Васильевича самая красивая жена в Ангарске, — говорит она совсем серьезно самой себе в маленькое круглое зеркальце.

— А я — в курсе!

— Откуда?

— Он мне о вашей красоте все уши прожужжал: «Женя, Женя, Женя, Женя».

— Он мне про вас тоже. Только и слышу целыми днями: «Витя, Витя, Витя, Витя!»

Выскочила в кухню.

С Андреем Бобровым я жил в одном бараке целый год, и целый год он действительно говорил со мной только на одну тему. О ней.

Лишь пять дней они прожили вместе. Пять дней прошло после того, когда, оглушенные счастьем, они вышли из местного загса.

Они успели привезти новую мебель в новый дом, успели выкрасить его в темно-зеленый, успели вскопать клумбу под резеду, а на пятый день, вечером, успели станцевать танго во Дворце культуры.

Когда танго кончилось, к ним подошли трое.

Андрей не нашел слов, чтобы защитить ее. Он только озверело бил сильными руками их пьяные хари, пока один из них не исчез в сутолоке танцевального зала, а оставшихся двоих вместе с ним не увезла милиция.

За драку в общественном месте дали всем поровну — по два года.

Через год, учтя отличную работу и прочие добродетели, его освободили.

Покидая меня, он уносил тяжелую пачку Жениных писем и данное мною слово: после освобождения обязательно заглянуть к нему.

— Андрей не пьет, — оправдывается жена и ставит на стол графин с водкой.

— Это он сам?

Показываю на потолок.

— Сам. Краски я составляла…

Андрей работал маляром на стройке. Это я знал. Но чтобы сделать такие белые бутоны в углах… нужен или талант, или любовь.

Хозяйка тоже чем-то напоминает бутон. Полная, беленькая. Зубы крупные, белые. Белая вязаная кофта с пуговицами-шишечками. Глазки только темные, ореховые. В них добрая лукавинка и абсолютная уверенность в себе, в Андрее, во всем, что вокруг. Такое лицо трудло представить плачущим. С таким лицом бывают медсестры. Она и была медсестрой в городской больнице.

— Вечером пойдете с Андрейкой в баню.

Вносит тарелку с крупно нарезанным омулем. Омуль копченый.

Рот заполнился слюной.

— Женечка, я сегодня, — глотаю слюни, — утром мылся. Там есть душ.

— А у нас — пар и венички…

Не отвести глаз от омуля. Ну, никак…

— Венички — это прекрасно, — лепечу я бессмысленно и, воспользовавшись тем, что она опять в кухне, прикасаюсь к рыбе, нюхаю палец и даже лизнул его один раз.

Спасительный стук в дверь.

— Вить!

— Андрюшка!

И нет больше слов.

— Как телята! — хохочет Женечка и расталкивает нас локтями. Руки у нее заняты чугуном, а в чугуне картошка, одетая в самый что ни есть парадный мундир.

Душа и тело с трудом выдерживали обрушивающиеся на них наслаждения. Наконец тело не выдержало и рухнуло. Это произошло на самой верхотуре, в парной. Андрей на плечах вынес меня и усадил под «летний дождь».

Очнувшись, вижу подмигивающий глаз Андрея.

— Как сибирская банька?

— П-прекрасно, — и снова теряю сознание.

Окончательно открыл глаза в раздевалке. Андрей смеется и шлепает ладонями по моим щекам.

— От счастья не умирают, дурак!

Рассказывать о счастье, о жизни счастливого человека невозможно. Слова бессильны.

Это состояние души можно, и то лишь отчасти, выразить песней, танцем, музыкой, криком, наконец!.. И глазами.

И молчанием.

Это мое мнение. Я его не навязываю вам. Я хочу только, чтобы вы, читатель, поняли, почему здесь, на этом месте, я обрываю заведенное на самого себя досье.

1957 год — Ангарск. Работаю на кирпичном заводе в горячем цехе (большая зарплата).

Во Дворце культуры ставлю веселую детскую сказку (сам написал).

1958 год — Возвращаюсь в Ленинград. Тети Клавы уже не застал (даже не знаю, где ее могила).

Ставлю пьесы в народных театрах. Пишу для телевидения сатирические миниатюры.

1962 год — «Ленфильм». Режиссер Михаил Ершов, выслушав мою биографию, волочет к директору киностудии Киселеву. Через десять минут я зачислен в штат ассистентом режиссера.