Геннадий Беглов - Досье на самого себя

— Интересно, кому в голову пришло ждать на кладбище?

— Это элементарно, — объясняет старший. — Из «Дела» твоего ясно. В дневнике про мать… В письме к Сталину опять про мать пишешь… Да и нет у тебя никого на свете. Один ты, Костров. Дневальный твой, в клубе который…

— Петро?

— Ну да. На допрос когда дернули… Он так и ляпнул: «Чего, мол, шухер подняли? Лександрыч к матухе подался. Цветочков положит на могилку и вернется…»

Все трое рассмеялись.

Одиннадцатое октября тысяча девятьсот пятидесятого года. Лагерный суд. Ввели остриженного наголо Рокоссовского.

— Привет, контра! Еще не повесился? — услышу сейчас… Нет. Ничего я не услышал от Женьки.

Вопросы. Ответы. Вопросы. Ответы.

Узнаю, что Женька был арестован в Москве через двадцать два дня после того, как мы расстались в Нижнеудинске.

— Начало срока исчислять со дня суда, — заканчивает Председательствующий.

Снова десять лет.

Из них отбыл… один день.

Штрафной лагерь. Длинный бетонированный барак, наполовину врытый в землю. На сплошных нарах в два яруса лежит, сидит и ходит триста «особо опасных» преступников. Днем и ночью два ярких прожектора пронизывают холодную сырую мглу этой «братской могилы», так называл ее Женька. Ни на работу, ни на прогулки не выводят. От многомесячного ничегонеделания люди зверели, и закон животной силы здесь окончательно взял верх над разумом и чувством.

Мы отдалились друг от друга: я ушел в себя, а Женька примкнул к воровскому миру: целыми ночами играл в карты, выигрывал хлеб и кашу, бил морды нежелающим платить, часами лежал, погрузившись в наркотический бред и больше не пел. Помню, однажды он подошел ко мне и положил две пайки хлеба, только что выигранные им.

— Не надо, Женя, спасибо…

— Брезгуешь, сука?..

Я отвел глаза в сторону.

— Ну, и сдыхай, — промолвил Женька и бросил хлеб на середину барака, где тут же завязалась драка. Это был последний наш разговор.

Вечером прибыл этапом новенький, знаменитый среди воровского мира Володя Бакенбард, высокий, черный мужчина лет сорока с лицом чеченца.

На левом виске пульсировал фиолетовой кожей большой шрам, отдаленно напоминающий бакенбард.

Женька как старший среди блатных пригласил Бакенбарда «откушать» с ним. Это воровская традиция: признаешь, уважаешь — садись. Бакенбард отказался, сказав громко и отчетливо:

— Сучьего куска не ем!

Женька стал белым. Он знал, что по воровским законам воевать на фронте и вообще служить в армии «не положено».

— Это кто сука? — свистящим шепотом спросил Женька и, спрыгнув с верхних нар, вплотную подошел к Бакенбарду.

— Ты, ты — сука… Орденоносец и погань, — спокойно и с какой-то нежной улыбкой ответил Бакенбард. Барак замер, предвкушая спектакль.

— Братцы! Воры! — заорал Женька. — Я делаю его начисто!

Но Бакенбард опередил его. Длинная сухая рука поддела Женьку снизу под подбородок. Женька икнул, захлебываясь кровью, но не упал; его только отбросило к вертикальному брусу нар. Бакенбард успел еще ударить ногой, но, видимо, неудачно. Женька окончательно осатанел. Таким я его не видел. Оттолкнувшись ногой от бруса, он головой нанес страшный удар в грудь. И тут же, подпрыгнув, ударил сразу двумя руками по затылку. Бакенбард рухнул на пол. Дальше смотреть было невыносимо. Женька буквально плясал на нем. Серые бурки почернели от крови, но еще долго он продолжал избивать совершенно неподвижное тело.

Потом, пошатываясь и тяжело дыша, пошел к бочке с водой, сплевывая по дороге кровь. Обмывшись, Женька забрался на свое место и продолжал прерванную карточную игру.

Через час обо всем забыли — зрелище было банальным. Жизнь шла своим чередом.

Я долго не мог заснуть в эту ночь. Мешал свет прожекторов и дыхание огромной спящей массы.

Вдруг я услышал хруст. Именно хруст. Как будто какое-то огромное животное пережевывало хрящи другого.

Я сел, прислушиваясь. Вот опять: хрр… хрр… Я взглянул туда, где хрустело, и заорал, оглушая себя и других… В метрах пятнадцати от меня, на спине спящего Женьки (он всегда спал на животе), сидел Бакенбард и двумя руками вбивал в него «пику» (это — скоба, которой скрепляют балки. Выпрямленная, с обмотанным тряпкой одним концом, она и впрямь напоминает пику, длиною не менее полуметра).

Даже после того, как мой крик поднял на ноги весь барак, Бакенбард продолжал казнь. Во всем этом был ритм: на счете один, два — он вынимал ее… На счете «три» — всаживал до тех пор, пока она не упиралась во что-то твердое и хрустящее.