Александр Кириллов - Моцарт

«Представляю, каким взбешенным сидит сейчас Леопольд, в верхней одежде, почесывая влажные ладони, и говорит жене на ухо что-то очень важное и злое».

«Его слов не могу разобрать, но… голос Вольфганга слышу довольно отчетливо: «Вендлинг, как видно, безутешен, что я не еду с ними, но здесь больше его личной заинтересованности, чем дружбы. К тому же он совсем не религиозен, как и все его домашние. Будет достаточно вам сказать, что его дочь была maitresse » 88 88 (фр.) любовница. Элизабет Вендлинг (1752—1794) певица, дочь И. Б. Вендлинга , — срывается с языка у Вольфганга в своё оправдание. Стоп, приехали.

И как-то сразу охота играть в «дочки-матери» у обоих пропала. Агнешка вдруг заскучала, отстранившись. Сидит одна, плечи вздернуты, взгляд настороженный, будто сейчас ударят. Хочу её спросить, что с тобой, а вместо этого лопочу, мол: «Но кто же этого не знал. Богобоязненный юноша строгих правил приводит как довод общеизвестный факт»…

И едва улавливаю её ворчанье: «Разве повторять чужие сплетни не бесчестно?»

Ей стало холодно, она залезла под одеяло.

«Клянусь тебе, еще совсем недавно он ни за что, поверь, не согласился бы с отцом. Он бы защищал своих «добрых друзей [в том числе и Вендлинга], «которых несправедливо подозревают [т. е. Леопольд], будто они тайком строят козни [против него], а это явная ложь». Если бы не Лиз, он бы никогда, никогда…

Агнешка меня не слышит. Спутавшиеся волосы наполовину закрывают ей лицо. Рука беспомощно свисает с кровати.

«Разве неясно, — ищу я ему оправдание, — что, влюбившись, он запутался и, как всякий загнанный в угол, огрызается, кусает налево и направо. А как можно иначе объяснить такой пассаж в его письме из Вормса, когда с ним рядом Лиз, ради которой он не пощадит и родную мать, не то что… «Жопа Вебера, — стебается он со щенячьим восторгом, — ценится мною больше, чем голова Рамма 89 89 Рамм (Ramm) Фридрих (1744—1808) — гобоист мангеймской придворной капеллы, приятель Вольфганга , а пустячок из этой жопы мне больше по душе, чем все г-да Вендлинги…» Кроме того, он боится, что возмущенный отец потребует его возвращения в Зальцбург и приводит те аргументы своего отказа от поездки в Париж, которые, как он считает, для отца наиболее убедительны. «Меня пугает сознание, что во время путешествия мне предстоит находиться в обществе людей, чей образ мысли так разнится с моим и всех порядочных людей. Впрочем, они могут делать всё, что хотят, но у меня не лежит сердце путешествовать с ними. Я не имел бы ни минуты покоя, и не представляю, о чем с ними говорить, словом, у меня нет к ним доверия».

«Может быть, он решил, — прерывает молчание Агнешка, — что такое вранье, «невинное», как ему кажется, не навредит его друзьям, тем более его собственной душе? Но дорожка протоптана. Ложь, как плавун, ступишь и сразу теряешь под ногами почву, и пошло-поехало. Это можно называть вынужденным компромиссом, хитрой уловкой или трусостью — всё равно это сделка с совестью. От страха думаешь только о сейчас , а дальше — трава не расти. Вот, смотри (и она взяла у меня сценарий): «Я уже сделал им небольшое предуведомление. И объяснил, что за время моего отсутствия пришло 3 письма [!], о которых я ничего не могу им сказать, кроме того, что мне теперь будет трудно уехать вместе с ними [ ложь ] … Я закончу без помех Musique для Де Жана [ врёт опять ]. Я получу свои 200 фл. [ бахвальская фраза, чтобы подмаслить отца; получит он всего 98 фл. ] и смогу остаться здесь так долго, как того захочу. Я не трачу деньги ни на жилье, ни на еду». Ктó им устроил жилье на всю зиму в Мангейме и ежедневные обеды в своем доме — ни Вендлинг ли? «Главное основание, которое не позволило мне присоединиться к ним — это отсутствие оказии, чтобы отправить маму в Аугсбург. Как бы она осталась здесь одна без меня». Но мама, из-за которой он якобы не поехал с Вендлингом, чтобы не оставлять её одну, тут же становится «козлом отпущения» после отцовской взбучки: «Если бы моя мама сама не начала мне об этом говорить, я, конечно же, отправился бы в дорогу вместе с ними. Но когда я понял, что ей всё видится в дурном свете, моё отношение тоже изменилось, а так как мне больше не доверяют, я сам утратил к себе доверие».

«Разве не ясно из этого, что Вольфганг непривычен к вранью, — тут же допускаю я. — Нет у него сил расстаться с Лиз — вот и всё, вот и весь сказ. Кто хочет, бросьте в него камень. Я знаю, что ты мне на это скажешь: ты ему сочувствуешь, но справедливость прежде всего».