Александр Кириллов - Моцарт

ЗАЛЬЦБУРГСКИЙ УЖАС ЛЕОПОЛЬДА

Перед самым рассветом мы с Агнешкой проснулись почти одновременно. В дверь моего номера громко стучали, хотя осознание этого пришло не сразу. Агнешка затаилась, настороженно глядя на дверь, а я спросонья стал хвататься то за брюки, то за рубашку, невпопад застегивал пуговицы и совал правую ногу в левый ботинок. Этот ужас (а именно это чувство я испытал) был вызван внезапным пробуждением, когда неясно на каком ты свете — и от этого растерянность и ощущение беззащитности. Даже после того, как я выглянул за дверь, успокоив Агнешку, что кто-то просто ошибся номером, мы еще долго сидели, глядя друг на друга, не в состоянии прийти в себя. Конечно, у каждого был свой мотив внезапного панического состояния, но не в этом дело. Я вдруг всем существом прочувствовал, как был бы потрясен Вольфганг, если бы его отец, вместо письма, сам, собственной персоной явился бы в Мангейм.

Могу себе представить, как мечется в панике Леопольд по пустой зальцбургской квартире, снова и снова перечитывая отчет сына о поездке в Кирххайм-Боланд с Лиз и г. Вебером. За окном быстро темнеет, впереди его ждет долгая бессонная ночь. Как уберечь сына от надвигающегося несчастья — он в отчаянии. Леопольд окидывает взглядом комнату, постель, покрытую саваном бессонницы, столик со свечой, удушливо чадящей и вот-вот готовой испустить дух… Всю ночь он будет вскакивать с постели к столу, хвататься за перо и обессилено бухаться назад в постель, чтобы снова вскочить и кричать, кричать, будто сыну грозит смертельная опасность. Это как в дурном сне, когда бежишь от кого-то, не зная куда, и ждешь удара, неизвестно откуда. Всё — «винт свинтился». Он бросает перо и хватается за одежду, чтобы успеть к почтовому дилижансу, после обеда отправлявшемуся в Мангейм. Не предупредив Наннерль, бросив на ходу Трезль: «не ждите меня ни к ужину, ни к завтраку», он, запыхавшись, влезает в дилижанс. На рассвете дверь комнаты Вольфганга сотрясается от стука. Леопольд врывается в номер с воспаленными от бессонной ночи глазами: «Ты околдован какой-то бабенкой, ты хочешь закончить свои дни в чулане с кучей голодных детей на соломенном матрасе». Ни здрасьте, не снимая верхней одежды, кричит он на сына с присущим ему темпераментом, даже не заметив, как тот трясется от страха, а жена, появившаяся в дверях, стойко ждет, зная по опыту, что сейчас он ко всем глух. «Ты отправился в Мюнхен. Там ты питал поразительную симпатию к маленькой певичке из театра, ты ничего больше не желал, кроме как помочь немецкому театру встать на ноги ; теперь ты заявляешь, что никогда бы не позволил себе написать комическую оперу » .

«Герр Леопольд, — кинулся было я к нему, умоляя, пока не поздно, не обобщать, не увязывать так оскорбительно для сына разные его высказывания. — Оно, может быть, сейчас для вас и выгодно, но вы лучше меня знаете, что ваш сын имеет в виду. Он говорит, что не позволит себе написать комическую оперу бесплатно . Не по заказу двора, а «как неизвестный с улицы, на свой страх и риск». И впрямь, разве он ни признанный в мире музыкант и композитор? Но при дворе сожалеют, что «незнаком он с нашим петухом, а-то бы боле навострился, когда б в Италии немного поучился». И не надо всякое лыко в строку. Он тоже самолюбив, он сын своего отца, он еще молод. Ему простительны слова, вроде: «Я думаю, что его благородие [Франц Р. фон Хойфельд 82 82 Франц Р. фон Хойфельд, сотрудничал с венским театром, писал Леопольду: «Если ваш сын сочинит хорошую немецкую оперу и предложит Его Величеству, он сможет добиться своих целей». (23 янв. 1778) ] не должен был [такое] писать вашему сыну, и не только вашему сыну. Мой Бог, он настоящий венский негодяй; или он думает, что мне всё еще 12 лет».

Агнешка, лежа лицом к стене, оторвала от подушки голову и обернулась ко мне. Огромный синий глаз смотрел на меня из-под взлохмаченных волос, упавших ей на лицо. «Ты спятил?»

«В Аугсбурге ты весело позабавился с дочерью моего брата», — продолжал я за Леопольда отчитывать Вольфганга, даже не удостоив Агнешку взглядом.

Она села, в недоумении глядя на меня, потом поманила пальцем, заглянула в сценарий, который лежал у меня на коленях, и с ходу включилась в игру: «Мне досадно, что вы с такой язвительностью говорите о моей дурашливой болтовне с дочкой вашего брата, всё было не так, как вы себе воображаете. Но если вам кажется иначе, мне нечего на это возразить». Это было сказано ею учтиво, с глазами опущенными долу, как и подобает вести себя послушному сыну. Я поплыл.