Александр Кириллов - Моцарт

Любовь не меньшее потрясение, чем война, и таит в себе столько же опасностей, граничащих со смертью, если не телесной, то духовной, и биться за свою любовь надо не на жизнь, а на смерть. Человек влюбляется от нестерпимого удушья — жизни без любви. Но страсть, как агония, не может длиться вечно. Пройдет не один год, когда и я, завздыхав о былых временах, вернусь мыслями к старым увлечениям. Как подумаешь, столько сил было отдано, столько душевных мук пережито. И мне захотелось понять, а что же это было? Я менялся (или метался), я искал точку опоры, доверчиво следовал взаимоисключающим философиям и умонастроениям, я бунтовал и был смиренным, упирался в тупики, без оглядки вверял себя страстям и пятился назад в безысходном любовном лабиринте. Я искал правды. Я искал настоящих чувств, любви. Меня сотрясали страсти, но была ли там любовь? Я оставлял своих подруг не без горечи, но и не без разочарования. И каждый раз, ввергнувшись в новый роман, по окончанию его испытывал одно и тоже чувство — тупика, и мне было жаль безвозвратно упущенного времени… Кажется, всё, хватит, пора взяться за ум, но что-то говорит не будет этого никогда, не в этом смысл любви, а в состоянии, в котором ты пребываешь, когда влюблен; в этом ни с чем не сравнимом чувстве освобождения, очищения, как после глубокого искреннего покаяния или выздоровления после тяжелой болезни, когда силы прибывают с каждой минутой, а тяжелый безысходный морок неотвязных повседневных дел, казавшихся непреодолимыми, отступает. Их разметала любовь в клочья как дым. Любовь перепахивает все твои планы, привычную жизнь, твою судьбу. Проснешься — в окно бьет солнце. Каждая жилочка дрожит от желания перевернуть мир. Море идей, зверский аппетит на жизнь, а ты, позавтракав, тащишься всё по тому же известному маршруту на службу или к ученикам, чтобы вечером оказаться где-нибудь в пивной или на вечеринке — посудачить, позлословить, выпить свой бокал вина, рухнуть дома в постель и забыться до утра. А с рассветом снова включиться в эту «тягловую жизнь»… И вдруг «война»: и в одно мгновенье все ценности обесценены, всё выводится за скобки лишь бы победить, выстоять, выжить, теперь не до семейных и мирно житейских проблем. «Стоп!» — всем принятым на себя обязательствам до лучших времен. Межвременье — короткое и пьянящее — одно кончилось, другое еще не началось, и в этом сладком промежутке — свобода, возможность нового выбора, принятия решений, снова открытость миру. Потому и связаны так для человека любовь и дорога — из этой паскудной жизни в иной лучший мир, где успех, блаженство и «манна небесная».

Лиз, моя Лиз, поймала мой взгляд. Не отрываясь, всматриваемся друг в друга, осторожно, с интересом и страхом, будто столкнулись с внезапной опасностью, о которой нас предупреждали, но в существование которой мы не хотели верить. Глаза в глаза — и нет для нас ничего, что важнее сейчас этой минуты… Но раздались шаги. Все обернулись. Из глубины павильона неспешной походкой приближалась «настоящая» Лиз. Вид у неё был сонной, человека, которого подняли из теплой постели. Она смотрела на всех сочувственно, будто это нас разбудили, силком приведя в павильон. Вам этого очень хочется, говорил её взгляд, чтобы я была с вами — вот она я — берите и пользуйтесь. Я принимаю вас и прощаю. Гладкую густую челку задевают наклеенные ресницы. Волосы распущенны, не до конца расчесаны, спутанными кончиками подрагивают, касаясь груди. На лице вопрос и детская невинность, будто о чем-то догадавшись, она еще не понимает, в чем проблема. В ней поражает что-то неуловимо соблазнительное: губы слегка улыбаются, а глаза зазывают, ничего не обещая, но и не лишая надежды. Режиссер поднялся ей на встречу, проводил её взглядом до места. Ничего не сказал, подошел и поцеловал ей руку.

ПОЕЗДКА В КИРХХАЙМ-БОЛАНД

На следующий день снимали поездку к принцессе Оранской Каролине фон Нассау-Вайльбург. Всю дорогу в Кирххайм-Боланд между мной и Лиз продолжается беззвучный обмен взглядами под аккомпанемент светской болтовни. С нами едет её отец г. Вебер. Лиз не смущается, не тупит глазки, а смотрит откровенно, склонив набок головку и сложив ручки на коленях как пай-девочка. В ней нет тайны, как у Агнии. Изгиб темных бровей, открытый взгляд. Леопольд бы сказал: смотрит нагло как кошка, поймавшая мышь за жиденький хвостик, в раздумье: съесть сразу, помучить или отпустить по лености, придушив напоследок. Но Вольфганг, думаю, отметил бы только то, что за ним наблюдают, что он в поле её внимания, ей интересен — и старался бы изо всех сил. Они едут в теплой четырехместной карете. Экипаж удобный, закрытый, мягкий, и тоже впервые в его жизни. Обычно его зад горел от жестких сидений; и в последний путь его снова повезут на обычных дрогах. Они болтают об Италии, он передразнивает курфюрста, мечтает вслух об опере с Лиз-примадонной. Конечно, об итальянской, не о немецкой же — фу, грубо, площадно, зингшпилевато. Лиз принимает его похвалы, сдобренные «итальянской перспективой», как само собой разумеющееся. Папаша Вебер, пригубив бутылочку вина, пускает её по кругу. Лиз капризничает. Облизав губы, пробует горлышко язычком, сделав глоток, и передает Вольфгангу.