Александр Кириллов - Моцарт

«А ты знаешь, что у веронцев совсем нет денег, — ищу я её змеиные губы, ускользающие от меня, — и они никогда никому не заказывают написать новую оперу?»

«Если я не напишу оперу, то [не выпуская из рук сценария, заваливает она меня на постель] … то я боюсь, что ей будет отказано […] Между тем господин Вебер будет стараться устраивать мне приглашения на концерты. Мы будем вместе путешествовать. Если я отправлюсь путешествовать с ним, это всё равно, как если бы я это сделал с вами. Вот почему я так люблю его. За исключением внешности, он похож на вас во всем и совершенно ваш Caractére … [М] оя сестра найдет в м-ль Вебер подругу и приятельницу, у неё здесь такая же хорошая репутация, как у Наннерль в Зальцбурге; её отец — как мой, а вся их семья — как семья Моцартов… Я испытал искреннее счастье, что достойные люди, единомышленники, собрались вместе: и я не смог себе отказать в удовольствие оплатить половину расходов ».

« Вольфганг ! — Я чуть не вскрикнул, получив болезненный удар коленкой. — Стоп! Эта патетика самообольщения закончилась… Хотя нет, наконец-то она у венчалась , вот именно, у-вен-ча-лась этой прозаической фразой о расходах тобою оплаченных. Мне это кажется знаковым в сюжете веберовского семейства, куда всякий, входящий с возвышенными чувствами, уходит с оплаченным (им же) чеком в кармане. Ты еще только день назад считал крейцеры, не зная как помочь отцу расплатиться с портным! Вспомни, как ты ужаснулся, у тебя на глазах выступили слезы, когда ты прочел в последнем письме, что отец вынужден появляться перед гостями в нищенском виде, а тут сразу столько денег, — хочу я устыдить его. — Стой, стой, стой! Ляг и выслушай, — удерживаю я Агнешку, распяв её на постели. — «Предложение твоё разъезжать с г. [Вебером] и N.B. 2-мя его дочерьми чуть не лишило меня рассудка. Как ты можешь позволить хоть на час обольстить себя отвратительной, внушенной тебе мыслью. Твоих старых родителей и сестру — побоку. И собираешься кочевать с чужими людьми? — я отпустил ей руки, не переставая её целовать и заглядывать в сценарий. — Какой импресарио не рассмеется, если ему в примадонны порекомендуют девушку 16—17 лет, ни разу не стоявшую на сцене… Скажи, знаешь ли ты примадонну , которая поступила бы в театр Италии, не сделав имя в Германии?..»

— Не выношу вас, — колотит она меня кулачками в грудь, — премудрых пескарей. Определенó вам судьбой сидеть в окопе, вот сидите и не высовывайтесь, и не учите тех, кто…» Защищаясь, Агнешка, как крестом перекрыла лицо согнутыми над головой руками, выставив перед собой острые локти.

«Ехать в Швейцарию, Голландию, — суюсь я в сужающиеся просветы между локтями, — да там целое лето нет ни души. А зимой в Берне и Цюрихе получишь как раз столько, чтобы не умереть с голоду. Назови мне какого-нибудь великого композитора, который счел бы для себя достаточным совершить подобный низменный шаг? — взываю я к здравому смыслу их обоих. — Марш в Париж! и скорей. И поступай как великие люди. Aut Caesar, aut nihil 86 86 (лат.) Или Цезарь, или ничто. [т.е. или пан или пропал]. Слава и имя человека с большим талантом распространяется из Парижа по всему свету».

Агнешка не успела мне ответить, я зажал ей рот: «Слышишь? — и посмотрел на дверь. — Голос Леопольда, он бубнит — слышишь?» «Пусть мама едет с тобой в Париж, чтобы вы устроились там надлежащим образом». «Господи, — смотрю я на неё, — вот она́, та минута, фатально изменившая её судьбу — распоряжения Леопольда не оспариваются».

Мы с Агнешкой молчим, хорошо представляя, что происходит за дверью. Но как объяснит Леопольд жене и сыну свое решение.

«Она, как будто знала о своей участи, — шепчет Агнешка, — помнишь, её письмо в Зальцбург: «Путешествие [сына] в Париж с Вендлингом 87 87 Вендлинг (Wendling) Иоганн Баптист (1729—1797) — мангеймский флейтист, виртуоз, друг Вольфганга мне не кажется правильным, я предпочту сопровождать его сама».

«А еще в декабре такая возможность даже не обсуждалась», — поддакиваю я Агнешке.

«Тссс», — прикрывает она ладошкой мне рот.

«Ей тогда б и в голову это не пришло».

«Не скажи, где-то в мозжечке такая мысль жила, вот послушай: «Ты легко меня можешь понять, я никогда бы с легким сердцем не покинула бы сына, мне совсем не в радость одной вернуться домой. Но что делать [!] … Путь до Парижа тяжел для моего возраста».

«Да они были так напуганы его страстью к фрейлейн Вебер, — шиплю я, — что Анна Мария, во избежание еще худшей катастрофы, всё же решается на эту рисковую поездку, а Леопольд, скрепя сердце, соглашается отсрочить её возвращение домой. Еще бы, чего стоит одно замечание сына: «Я так оценил эту несчастную семью, что ничего другого не желаю как только сделать их счастливыми».