Кит Стюарт - Дни чудес

– Простите, простите. Дело не в вас, дело во мне.

– Попросить для вас воды?

– Нет, все в порядке. Просто… Ох, черт! Мы с мужем приходили сюда в прошлом году на десятилетие свадьбы. И… я думала, что справлюсь с этим, но…

Она положила нож и вилку, и я беспомощно наблюдал за ней, пока она промокала глаза салфеткой.

– Он ушел полгода назад. Это было как гром среди ясного неба. Разумеется, любовная интрижка. Разумеется. Какая-то корова с его работы. Простите, вам не обязательно это слушать.

– Все нормально, я понимаю. Понимаю, каково это.

Я действительно понимал. В какой-то степени.

– Десять лет. И он просто ушел. Кричал на меня. Представляете? Рассказывал мне и при этом еще сердился на меня. Злился, что это случилось. В тот вечер ко мне приехала моя мама и осталась ночевать. Мы все спали вместе – она, Бетти и я – в кровати, которую они с папой подарили нам на свадьбу.

Карен замолчала. Я сосредоточился на отрезании куска пиццы, а женщина вдруг громко и беспомощно зарыдала, сотрясаясь всем телом. Официант как раз направлялся к нам, чтобы спросить, не надо ли чего, но так резко развернулся, вероятно оставив на деревянном полу подпалины от подошв. Бизнесмены посматривали на нас, перешептываясь. Я тупо уставился на Карен, не понимая, что сказать или сделать. Я не знал, вскочить и обнять ее, или оставить одну, или…

Дело разрешилось очень быстро. Встав, она схватила свою сумку, на миг застыла в нерешительности и приняла решение:

– Простите, мне пора идти. Дело не в том, что… просто, наверное, слишком скоро.

– Все нормально, все нормально, правда.

Я тоже поднялся, но почему-то не выпустил из руки кусок пиццы, а поскольку я плохо его отрезал, оставшаяся пицца прицепилась к нему, готовая упасть на тарелку, но я инстинктивно поймал ее. Пробормотав извинения, Карен повернулась и сшибла сумкой полный бокал вина, который со звоном разбился о пол. Быстро подойдя к двери, Карен скрылась за ней. Я отдавал себе отчет в том, что стою в луже вина, с пиццей, свисающей с руки наподобие полотенца. Меня окружала тишина, пирующие мужчины сгорали от любопытства, их лица кривились в усмешках – будет что рассказать утром в офисе. Почти сразу появился официант с тряпкой, принявшийся вытирать полированный дубовый пол.

– Извините, – сказал я. – Я заплачу, конечно…

– Ш-ш-ш, – произнес он, поднимая взгляд с искренним выражением сочувствия на лице. – Все нормально. Нет проблем. Не за что платить.

Я наклонился из желания помочь ему, и в этот момент часть начинки пиццы соскользнула ему на голову.

Могло бы быть и хуже, думал я несколько минут спустя, осторожно закрывая за собой дверь и быстрыми шагами выходя в еще теплый вечер. Она могла убить меня или официанта, или в стену въехал бы грузовик и прикончил бы нас всех.

По пути домой загудел мой телефон. Я подумал, что это прощальные извинения от Карен, но сообщение было от Ханны.

Как дела? Тебя надо спасать? Помни, никаких театральных анекдотов!

Ни в коем случае, подумал я.

Конечно же, мне было жаль Карен. Я понимал ее чувства. Но больше всего я испытывал облегчение. Теперь я мог сказать Ханне, что сама идея со знакомством была ошибкой.

Я принялся сочинять рассказ об этом вечере, который подчеркнул бы пагубность их задумки, не сделав Карен предметом насмешки. Теперь я размышлял о происшедшем с драматической точки зрения. Я уже ставил пьесу.

– Итак, похоже, папина избранница покинула ресторан в слезах через десять минут с начала встречи. Ага, все идет точно по плану.

Я сижу с Маргарет в маленьком кафе «Пышки», рассказывая о впечатляющем романтическом успехе папы. В это кафе я прихожу только с ней, потому что это совершенно традиционное место: фарфоровые чашки и блюдца, трехъярусные пирожницы, кружевные салфетки, молоденькие официантки, одетые как французские горничные, – всякое такое. Мы встречаемся здесь каждую неделю – не могу вспомнить, как и почему это началось. Думаю, она всегда обращалась со мной как со взрослой, а мне всегда хотелось знать, сколько правды в ее театральных анекдотах шестидесятых и семидесятых годов. Но из Маргарет трудно вытянуть что-то, помимо обычного репертуара поразительных историй, так что мы обычно переходим на болтовню о нашей театральной труппе, о нашем городке, школе, мальчиках и неотвратимости смерти. Мне кажется, я нравлюсь ей, потому что у нас одинаково фаталистические взгляды. Удивительно, но, разговаривая о жизни и ее неизбежном завершении, мы делаем это как равные, не стараясь успокоить друг друга. Ни один другой человек в моей жизни не делает этого – им кажется, что они обязаны оберегать меня от любого упоминания о смерти. Или, точнее, оберегать себя.