Джонатан Коу - Срединная Англия

Проведя таким образом в «Ла Фриш» пару часов, Софи села в автобус в центр города, проехалась вдоль Ла-Канебьер, а затем, выйдя на станции метро «Ноай», побрела вверх по холму через Марше-де-Капюсан, петляя по узким, перекрещивающимся улочкам, на каждой — лавочки, торгующие всевозможной французской и африканской едой, воздух напитан искушающими ароматами знакомых и неведомых пряностей. Улицы полнились покупателями, и Софи видела, что головокружительная смесь культур, придававшая Лондону его современный характер, здесь еще плотнее, концентрированнее. И Софи это нравилось. Она чувствовала, что способна в этом городе раствориться.

Софи обещала Эдаму, что следующим утром придет на его доклад о киномузыке. Организаторы заказали автобус, доставивший их по трассе в Экс, а затем в консерваторию Дарьюса Мийо [41] Дарьюс Мийо (1892–1974) — французский композитор, дирижер, музыкальный критик, педагог, один из самых плодовитых композиторов XX в. , красивое спокойное здание, названное в честь самого знаменитого в этих местах композитора и возведенное на рю Жозеф Кабассоль. Доклад Эдама, проиллюстрированный музыкой и отрывками из фильмов, оказался остроумным и увлекательным, хотя Софи расслышала бормотание некоторых особенно махровых знатоков Дюма, что, на их вкус, этот доклад недостаточно созвучен общей теме. В сугубо аналитических пассажах, что правда, то правда, она терялась, но было нечто привлекательное и убаюкивающее в его произношении, а потому Софи время от времени впадала в грёзы и сосредоточивалась на выговоре Эдама. И ей понравился масштабный полусерьезный вывод в конце, когда Эдам выдвинул соображение, что самая сложная и экспериментальная музыка из всего, что сочиняли для экранизаций Дюма, по его мнению, — партитура Скотта Брэдли к «Двум мышкетерам», мультику про Тома и Джерри из 1950-х [42] Скотт Брэдли (1891–1977) — американский композитор, пианист, аранжировщик и дирижер. «The Two Mouseketeers» (1952) — короткометражный мультипликационный фильм Уильяма Ханны и Джозефа Барберы. .

Потом, вдохновленные перспективой раннего обеда, многие участники поспешили дальше по улице в поисках ресторана, забронированного Франсуа. Но Софи нужно было в туалет, и когда она появилась оттуда, все уже ушли — за исключением Эдама. Тот стоял в вестибюле и разговаривал с кем-то из молодых преподавателей консерватории.

— Замечательно получилось, — сказала Софи, встревая в паузе в разговор. — Я многое узнала. Спасибо.

Но Эдама интересовало нечто совершенно другое.

— Этот инструмент, — сказал он, показывая на рояль розового дерева в углу вестибюля, — самого Мийо, можете себе представить?

О Дарьюсе Мийо Софи хотя бы слышала, поскольку он был из тех композиторов, о ком вечно распинался дядя Бенджамин, но толком ничего о Мийо не знала и потому, в общем, не могла разделить воодушевления Эдама.

— Мне правда можно на нем сыграть? — спросил он у преподавателя.

— Да, конечно. Сделайте одолжение.

Эдам уселся на табурет, поднял крышку и сказал:

— Он действительно настроен на две тональности сразу?

Преподаватель рассмеялся. Софи — нет.

— Простите, — сказал Эдам. — Музыковедческая шутка. — И начал играть.

Похоже, импровизировал — жалобные, горько-сладостные аккорды, напомнившие Софи о Равеле, Дебюсси и ночных барах. Он играл, а она тихонько пошла к выходу, глядя на улицу, на здания желтого камня в утреннем солнце. Экс очень отличался от Марселя — тихий, богатый, успокаивающий; быть может, немного самодовольный. Напротив консерватории располагался магазин, торговавший книгами на английском; вывеска — чайник, раскрашенный под британский флаг. Софи подошла поближе, заглянула в витрину. Мелодия Эдама все еще лилась из открытых дверей на улицу. Слышно было очень ясно. И вдруг музыка прервалась, и Софи услышала, как он благодарит преподавателя, прощается, — и вот уж он рядом с ней на улице.

— Красиво, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Я слушала отсюда. Вы так здорово играете.

— Спасибо, — отозвался он, но с застенчивостью — или скромностью, — которая, как она уже начала догадываться, была ему свойственна: он не понимал, что ему делать с комплиментом. — Хороший книжный — зайдем?

Потом Софи толком не могла определить, что в ее памяти придало следующим нескольким минутам это особое свойство. Быть может, дух лавки, такой безмятежный и неземной, они в ней — единственные покупатели. Может, все потому, что для Софи мало было чего столь же сокровенного, как с кем-нибудь вдвоем рыться в книгах. А может, бдительное улыбчивое внимание женщины за стойкой, так любезно их поприветствовавшей на таком хорошем английском и, судя по всему, решившей, что они пара. Может, все потому, что когда Софи сняла с полки «Сумерки выдр» Лайонела Хэмпшира и сказала Эдаму: «Боже, да он всюду», не имело значения, что Эдам не понял шутки, но все равно рассмеялся. Может, потому, что когда он взял с полки книгу какого-то американского писателя, чьего имени она и не слышала ни разу, и сказал: «Эту написал мой отец», она сочла очень логичным, что Эдам — сын писателя. В чем бы ни состояла причина, когда Софи купила эту книгу, когда они попрощались с хозяйкой, глаза которой многозначительно сияли им из-под вуали каштановых волос, что-то между Софи и Эдамом изменилось — едва ощутимо сместился их центр тяжести.