Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Обернулся к письменному столу. Посмотрел на разложенные на нём рукописные листы со стремительными строчками и рисунками на полях. На чернильницу с чёрным арапчонком, объясняющим природу всматривающегося и отражённого стеклом бледного размытого образа с курчавыми волосами и спускающимися от висков до подбородка кудрявящимися бакенбардами, занявшими в нижней части лица половину щёк и упрямого подбородка.

На ближней к окну части боковой стены, свободной от книжных стеллажей, — большая картина в богатой раме; под картиной черкесская сабля и круглый стол с сундуком. На картине горный пейзаж с высокими вершинами и стремительной рекой, а в стекле вновь проступает отражение лица, так похожего на лик тёзки-поэта, в чьём кабинете и на чьём диване он спал. По сторонам от стола с сундуком к стене приставлены широкие стулья, ближе к полкам прилажены две гравюры с портретами.

Александр посмотрел на свои руки, поморщился на обрезанные ногти. Потом осмотрел себя с головы до ног и поморщился сильнее. Он завалился на диван, не раздевшись и не сняв лакированных туфель. Чёрные панталоны и рубаха в результате помялись. Впрочем, не новую и не очень белую сорочку прикрывала жилетка. Но чтобы совсем спрятать нескромные складки на одежде, придётся, несмотря на тепло, одеть висящий на спинке стула сюртук.

Мужчина тронул дверь в детскую — закрыта. Приоткрыл дверь в переднюю — легко одетые незнакомые люди толпой ходят по квартире. Чтобы не нажить неприятностей, следовало побыстрее убираться из этого знакомого, но не его жилища. Он было двинулся прочь и тут же замер, увидев на пути другого двойника хозяина квартиры, молодого мужчину, одетого в похожий сюртук и такие же, но не жёванные брюки, моложе него и повыше ростом, окружённого праздными людьми, явно позирующими другим праздным людям, испускающим из рук короткие вспышки.

Обойдя народ, Александр подошёл к парадной лестнице. Спуститься по ней не получилось, остановила табличка: «Парадная закрыта». Тогда он влился в небольшую группу мужчин, которая двигалась в сторону чёрного хода. Идущие рядом почти не обращали на него внимания, некоторые из шедших навстречу кивали и улыбались.

Он миновал помещения цокольного этажа, не учуяв запахов кухни и влажных испарений прачечной, и вышел во двор.

Действительно лето. Постриженные кусты аккуратными зелёными кубиками в пояс высотой огораживают вытянутую центральную площадку, посыпанную мелкодроблёным камнем, со светло-зелёным травяным газоном посередине. Кусты выстроены прямыми линиями вдоль вытянутых боков площадки и овалом за венчающим её памятником. На круглом белокаменном постаменте замер темный бронзовый идол — возмужавший кудрявый арап в длинном расстёгнутом сюртуке с развевающимся подолом, назначенный день и ночь смотреть в неведомую даль, пророчески подняв правую руку. За памятником, перед густыми кустами — гибкие стволы высокой раскидистой акации. У подножия памятника весёлые ромашки и шары хризантем, белые, жёлтые, лиловые — в вытянутой стеклянной банке с водой, строгие красные гвоздики и нежные разноцветные розы лежат на камне рядом с банкой. Под монументом надпись на бронзовом свитке — «Пушкин», чуть ниже — «1950».

Александр сбавил шаг, задумался над происходящим с его памятью. Глазами он видит покрашенные в весёлый жёлтый цвет стены и белые окна дома Волконских, выходящие во внутренний двор, видит легко одетых людей, прогуливающихся по двору и сидящих на резных белых скамеечках с удобными высокими спинками, видит газонное раздолье нежной травки, колышущиеся листья акаций, строгие недвижные ряды куцых кустов, вымощенный булыжником двор вокруг площадки и выложенные широкой серой плиткой дорожки вдоль стен. Но на эту жизнерадостную картинку накладывается крутящаяся в голове другая, скучная, в которой то же здание представляется не крашеным, а весь двор — каменным, без площадки, памятника и зеленых насаждений, вымощенным другим булыжником, не таким ровным и с большими зазорами. Ещё его напрягало прочитанное на памятнике имя. Он был почти уверен в том, что невозможно ему быть не только полным тёзкой, но и однофамильцем запечатлённого в бронзе поэта, но, пытаясь вспомнить другую, свою фамилию, странным образом не мог этого сделать.

Одетый не по сезону и временам курчавый задумчивый мужчина обошёл деревья и кусты, прикрывающие памятник с тыльной стороны, и оказался перед каретными дворами. На воротах одного из них он прочитал «Кафе», чуть ниже и мельче — «У Бирона». Это имя сходу присоседилось к «Пушкину», а к «Бирону» с готовностью прицепилось следующее — Волконских, словно кто-то у Волконских рассказывал, что впервые на этом месте поселился Бирон. Пока он гнал из головы Волконских вместе с Бироном и думал, голоден или нет, ноги сами вели и подвели к двум пустым белым столикам у двери в кафе, которую оставалось только открыть.