Иван Алексеев - Херувим четырёхликий

Внутри, в помещении, исполненном в белых тонах: стены с литографиями, потолок, столы и стулья, светильники — всё белое; за столиком в дальнем левом углу, напротив стойки, — одинокий посетитель.

Мужчина в сюртуке подошёл к стойке и нерешительно посмотрел на занятый столик с неказистым угощением: два блюда с не начатой яичницей, хлеб на тарелке, приборы, два стакана компота и две чашки кофе.

Сидевший за столиком бодрый пожилой мужчина приветливо улыбнулся и поднялся навстречу. Несмотря на возраст «хорошо за семьдесят», который выдавали скрывающий залысины «ёжик» коротких седых волос, глубокие продольные морщины в виде огибающей нос и рот незамкнутой «восьмёрки» и ослабшая кожа под подбородком и на шее, — это был крепко сложенный светлый старик, в голубой рубашке с коротким рукавом, с простым круглым лицом и странно знакомыми серыми глазами, веявшими располагающим духом основательности, устойчивости и прямоты.

Неопределенных лет и соответствующей комплекции женщина за стойкой, которую кудрявый в силу её маленького роста поначалу не заметил, удовлетворённо произнесла:

— Ну вот вы и дождались своего Пушкина!

— Пушкина? — удивился Александр.

— Ну да, вас. Он который раз приходит и заказывает одно и то же на двоих, — ответила женщина за стойкой. — Кому вторая-то порция, спрашиваю? А он — товарищу. Какому товарищу? — Пушкину. Съест свою порцию, посидит, помолчит и уходит.

Всё это официантка выпалила скороговоркой, под скачущие в глазах весёлые искорки догадки о розыгрыше, в котором она участвует.

— Хотя я не тот, за кого вы меня принимаете, но всё равно. Здравствуйте, милостивый государь. Здравствуйте, сударыня. Наверное, так человек в моём облачении должен желать здоровья?

— Наверное, — соглашается седой. — Одетые соответственно нынешнему 2015-ом году здороваются проще.

— Судя по возрасту памятника, примерно такой год я и насчитал. Получается, если бы я был поэт, которого Вы ждёте, мне должно быть больше двухсот лет. Хорош ли аппетит у людей в таком возрасте? Это мне? — показывает на яичницу и кофе.

— Да, конечно. Вам. Я ведь давненько жду вас, Александр Сергеевич, но… это так неожиданно.

— Мне бы тоже хотелось узнать ваше имя, сударь, раз вы назвали моё.

— Владимир Михайлович.

— Очень приятно. Позволите перекусить?

«Ну конечно, меня разыгрывают, — размышляет седой, — кто-то решил устроить эту шутку с аниматором. Ведь я рассказывал о своей затее с ужином на двоих. Да и официантка после второго моего прихода выспросила, кого я жду… Хотя есть что-то необычное в этом посетителе. Говорит он со странными интонациями. И не очень похож на аниматора, которые здесь крутятся, чтобы заработать на фото для туристов. А ну как, появись здесь Пушкин, узнали бы его посетители музея-квартиры, или приняли за очередного ряженого? И откуда он появился? Если из квартиры, то там полно туристов, служащих музея, охраны. Похоже, в своём желании поговорить с поэтом я зашёл слишком далеко».

Все эти мысли пролетели в голове старика за одно мгновение, но где-то в уголке сознания всё-таки таилась надежда на чудо.

«А вдруг настоящий… Но ведь оттуда ещё никто не возвращался?»

«Нет, это не Пушкин. Хотя вот и бакенбарды, и локоны, и сюртук — всё вроде настоящее».

Между тем посетитель доел яичницу и весело поглядел на соседа:

— Ваше лицо мне знакомо. Мы не встречались?

— Вряд ли. А вы очень похожи на портрет поэта.

— Ну и что. Вы же не верите, что перед вами живой Пушкин? Я вот в это не верю. Потому что, честно говоря, знаю, что не поэт. Правда, с другой стороны, я не помню, что делал накануне, и странным образом не могу вспомнить себя. В голове сумбур и пустота, как после славной попойки. Да ещё умудрился проспать полдня в его кабинете, отчего страдаю чудными видениями. Хотите, расскажу последнее, от которого я как споткнулся на зиме и на дуэли, где не мог быть?

— Помню убранный с улиц в сугробы утренний снег, казавшийся серых тонов. Помню нетронутый снег, на Чёрной речке, белый, белее свежего белья. Помню предсказание гадалки про смерть из-за жены — смерть придёт от белой лошади и от белокурого красавца. И вижу Дантеса, который целит прямо в меня.

— Его рука не дрожала. То, что он пришёл убить, озарило меня вместе с выстрелом. Пуля угодила прямо в брюхо. Ноги подкосились. Я упал ничком, не чувствуя спины. Первые мгновения не понимал, что со мной происходит, и как будто наблюдал за собой со стороны, а деревенеющие члены сами машинально делали отработанные движения. Я приподнял голову, поднял руку, прицелился в сердце этому бонвивану и выстрелил. Увидел, что он упал, почему-то на спину, возрадовался и в ту же минуту почувствовал страшную боль, склонив голову на колючий снег.