Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

— Да, видел.

— Это была середина дня. Там должно было быть довольно много людей. Кто-то шел на урок, кто-то — заниматься спортом. Однако больше ни один человек не сообщил, что видел Джорджа Тилбери в обществе обвиняемого. Который к тому же обнимал его за плечи. Наверняка другие тоже заметили бы это?

— Я там больше никого не видел, — сказал Джеймс.

— Что касается машины, которая вернулась в три часа ночи четвертого апреля, есть и другие учащиеся, чьи комнаты выходят на дом директора. Этот шум, шорох шин по гравию, если он был таким громким, что разбудил вас, разве не странно, что никто больше этого не слышал, никто не подтвердил увиденного вами на следующее утро? Быть может, вам все это приснилось, мистер Тернкасл?

Джеймс ничего не ответил, и я буквально слышал, как рассыпаются все его показания.

— Вопросов больше нет, — сказал Саймон. И очень медленно вернулся на свое место.

Судья стукнул молотком, призывая к тишине, хотя в зале и так было тихо.

— Объявляется перерыв. Следующее заседание состоится завтра в десять утра.

Так закончился мой первый день в уголовном суде. Меня вывели через заднюю дверь, но и там собралась толпа, в том числе фотографы. И снова я порадовался тому, что меня укрывает одеяло, хотя уши я зажать не мог и слышал крики: «Убийца!» и «Подонок!» Ночью, в камере, я никак не мог заснуть. Саймон отчасти опроверг показания Джеймса, но надежды у меня становилось все меньше. Я чувствовал, что меня уже признали виновным, и если среди свидетелей обвинения найдутся лжецы искуснее Джеймса, всё, я приговорен.

И на следующий день первый же свидетель подтвердил мои страхи.

— Вызывается констебль Дерек Берд, — провозгласил пристав.

Свидетель вошел в боковую дверь. Его лицо мне было знакомо: я видел, как он пешком патрулировал соседнюю деревню, и мы с ним даже раскланивались. У него было свирепое лицо, волосы острижены чуть ли не налысо, а обвисшие щеки придавали ему надменный вид. На меня он не смотрел, что было непросто — я находился точно напротив него, и я сразу догадался, что его, как и Джеймса, натренировали на ложные показания. Он принес присягу, что я счел дерзостью, затем назвал свое имя и, стыдясь, чин, ниже которого не бывает.

— Можете ли вы сообщить суду, — сказал прокурор, — какие служебные обязанности вы исполняли ночью четвертого апреля сего года?

Констебль Берд откашлялся. Я решил, что он нервничает, и, хотя был уверен, что он сейчас вывалит кучу лжи, понимал, что человек в форме обычно вызывает доверие.

— Меня вызвали расследовать проникновение в табачную лавку, — сказал он. — Когда я направлялся туда, я заметил «седан», шедший на большой скорости по главной дороге по направлению к школе. Когда он поравнялся со мной, я с удивлением заметил, что ведет его обвиняемый. Это была его машина. Я часто видел ее. Я посмотрел на часы. Было два часа сорок минут.

Он произнес все это на одном дыхании. Он явно выучил свою речь наизусть и боялся запнуться. Когда он закончил, его щеки словно обвисли еще больше. По-моему, он ждал аплодисментов.

— Вопросов больше нет, — сказал прокурор.

И тут же встал Саймон.

— Констебль Берд, — сказал он, — вы утверждаете, что ночью четвертого апреля видели машину, ехавшую на большой скорости к дороге.

— Да, сэр, — ответил Берд.

— Вы сказали, что было два часа сорок минут.

И снова:

— Да, сэр. — Отвечая односложно, Берд чувствовал себя увереннее.

— Вы говорите, вас вызвали расследовать проникновение в табачную лавку.

— Да, сэр. — Берд был все еще доволен собой.

— Однако в полицейском участке нет записей о подобном инциденте в это время, — сказал Саймон. — Мы также провели расследование. Ни единого упоминания. Как вы это объясните, констебль Берд?

Констебль растерялся.

— Должно быть, забыли записать, — промямлил он.

— Не думаю, что забыли. Просто нечего было записывать. Не было никакого проникновения, вот и нет никаких свидетельств. Вы действительно были в ту ночь на дежурстве, но обходили участок на другом конце деревни, вдали от главной дороги. И я предполагаю, что вы вообще не видели машину и уж тем более обвиняемого на водительском сиденье. Вопросов больше нет, — быстро сказал Саймон. И махнул рукой, давая понять, что показания констебля Берда — чепуха.

Я видел, что Саймон неплохо справляется, и лучик надежды служил мне поддержкой. Но он угас, как только я увидел следующего свидетеля, чье появление в суде меня потрясло. Энтони Эллис, учитель математики из моей прежней школы в Хаммерсмите. Я запомнил его не как преподавателя — преподавателем он был довольно средним, но разве мог я забыть его в учительском туалете в тот позорный день? Я уже писал об этом постыдном инциденте и не намерен описывать его еще раз. Но мне пришлось выслушать Эллиса, изложившего, не без удовольствия, историю моего обмана. Он был красноречив, использовал выражения «непристойно выставил напоказ» и «наглая демонстрация». Из публики доносился презрительный гул, и я понял, что обречен. Мне уже виделись шокирующие заголовки утренних газет. Я не осмеливался взглянуть на Эллиса, поэтому не знаю, смотрел ли он на меня. Но я подозреваю, что он взирал на меня победно. Эллис некогда очень хотел стать директором школы в Хаммерсмите, и он блистательно мне отомстил.