Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

Вряд ли мне нужно объяснять, кто это. Потому что имя Джорджа стало известно, как и мое, всему миру, но в отличие от моего, ставшего бесславным, к нему не пристали никакие ярлыки. Оно осталось таким же, каким было дано при крещении, и когда я его пишу, меня захлестывают сострадание и ярость.

Отцом Джорджа был член кабинета министров, сэр Генри Тилбери. Я видел его однажды, на торжественном собрании в конце учебного года, это был видный мужчина, с доставшимся по наследству титулом. Умеренно правых взглядов, преданный монархист, но в то же время одобрявший Европейский Союз. На мой взгляд, он был олицетворением лучших качеств истинного англичанина, был патриотом, склонным к толерантности. И Джордж был точно такой же. Лучшим его другом был еврейский мальчик, Дэвид Соломон, сын хирурга-ортопеда.

Мне Джордж нравился. Он не был блестящим учеником, но отличался прилежанием, и были в нем качества, увы, в основном школьникам не присущие — чувство юмора и, порой, склонность к шалостям. Я никогда не причислял Джорджа к последователям Эклза, равно как и сам Эклз, поэтому он и пришел ко мне обсудить просьбу Джорджа. Эклз сказал, что, если включить Джорджа, получится тринадцать человек, и хотя он не суеверен, мальчикам это число может не понравиться. Я такую вероятность отмел сразу. У меня возникло подозрение, что суеверие — всего лишь отговорка и он сам не хочет включать Джорджа в группу, поэтому я настоял на этом. Я искренне надеялся, что оказываю юному Джорджу услугу.

— Возможно, вы и правы, сэр Альфред, — сказал Эклз.

Не знаю почему, но в том, как мой титул произносили такие, как Эклз, мне слышалось что-то слегка оскорбительное.

Итак, в каникулы они уехали, и я с нетерпением ждал возвращения Джорджа. Мы с Люси взяли детей и отправились на неделю в деревню. Мэтью с нами не поехал. У его детей каникулы были в другое время. Поэтому я пригласил провести с нами несколько дней нашего «главного поэта школы». Ричард так и не обзавелся постоянной девушкой, и перспектива новых лугов и пастбищ его крайне воодушевила. У меня не было особых надежд на то, что поэт будет востребован в нашей деревушке. Ее жители с подозрением относились к любым деятелям искусства, но отговаривать его я не хотел.

Прошло меньше года со смерти моих родителей. Я постепенно привыкал к своему сиротству, но боль от утраты не уходила. Их могилы были уставлены цветами даже в наше отсутствие, что доказывало, как их уважали в этой маленькой общине. И нас там всегда привечали — будто им сохранение этих связей было важно не меньше, чем нам. Ричарда тоже приглашали на чай и на ужин, даже предложили ему устроить поэтический вечер в тамошнем зале собраний. К моему удивлению, он согласился, и я беспокоился, хорошо ли его примут. Я думал, народу соберется немного, отнесутся к нему с недоверием, но собрался полный зал, публика была воодушевлена. Ричард по такому случаю надел чистые джинсы и розовую рубашку с шейным платком в цветочек. Он вышел на сцену и не успел открыть рот, как раздались аплодисменты; весь следующий час публика сидела и молча внимала его завораживающим стихам. Когда же он закончил, раздались разочарованные возгласы — зрители хотели продолжения. А когда они отбили ладони, то вместо аплодисментов топали ногами. По-моему, все девушки и женщины в зале и даже несколько мужчин чуть ли в него не влюбились, так что мы с Люси удалились, оставив его в шквале оваций. Я был уверен, что больше ему не придется ездить в поисках постоянной привязанности — он найдет ее у нас в деревне.

На тех каникулах я часто думал о Джордже, мне очень хотелось, чтобы он провел время с удовольствием. Но порой я боялся, что вернусь в школу и окажется, что я совершил ошибку. Однако, едва увидев Джорджа, я понял, что у него все хорошо. Как-то раз я пригласил на обед за свой стол его и его друга Дэвида Соломона. Я спросил его о поездке, он сказал, что это были лучшие его каникулы и что он непременно поедет туда снова на следующий год.

Я заметил, что после каникул он тоже стал ходить на чай к Эклзу. Я видел, как он шагает со всей группой по полям во время прогулок после уроков. И мне показалось, что к концу года Джордж Тилбери окончательно попался на крючок к Эклзу. Мне эта привязанность совсем не нравилась, но еще неприятнее было заметить, что он перестал дружить с Дэвидом Соломоном. Вряд ли они поссорились, но прежней близости не было и в помине, и меня это почему-то серьезно заботило. Видно было, что Джордж Тилбери в корне переменился и поэтому, увы, потерял чувство юмора. Мне очень хотелось с ним поговорить, но у меня не было никаких причин вызвать его к себе в кабинет. Ко мне постоянно заходил кто-нибудь из учеников, но я никого не приглашал специально. Если не имелось на то серьезных причин, я никого не уговаривал — это не в моем обычае. А с Джорджем причин не было. До летнего семестра, когда из отчета воспитателя я понял, что у него вдруг существенно упала успеваемость. Я вызвал Джорджа к себе и спросил, чем он это объясняет.