Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

— Заходите ко мне в любое время, — сказал я.

Его, похоже, мое предложение удивило. Видимо, у директоров этой школы не было принято запросто общаться с учениками. Я решил этот обычай переменить. Мне не хотелось быть лишь номинальной фигурой. И я надеялся, что мне удалось наладить с ним контакт. А он уж расскажет всей школе, что новый директор готов общаться.

После обеда я собрал у себя в кабинете старших воспитателей и обсудил с ними их отчеты. Рабочий день у меня выдался долгий, и я был рад наконец вернуться в наш дом. Странно, но я чувствовал себя вымотанным. Люси назвала это эмоциональной усталостью. Наверное, она была права, потому что меня все время преследовали воспоминания об этом подмигивании.

Следующие несколько недель я следовал распорядку, который сам себе и разработал. Я все время посматривал на мистера Эклза, прислушивался к нему. Приходил без предупреждения на его уроки — методика преподавания у него была великолепная. То же можно было сказать и про остальных учителей, разве что преподаватели английского были более приземленными, они явно уступали своим коллегам из Хаммерсмита. Поскольку я был неравнодушен к поэзии, я ввел в том семестре одно-единственное новшество. Я назначил «главного поэта школы». Задачей его было наладить контакт с любым мальчиком, который открыто или тайно (случай более частый) пробовал свои силы в поэзии. Слишком больших надежд на то, что его призывы будут услышаны, я не возлагал. Но Ричард Уортинг — так его звали — был настроен оптимистично. И действительно, через несколько недель на удивление много будущих Байронов и Диланов уже стучались в его дверь. Однажды я пригласил его за свой стол, но ему было явно неуютно в столь чопорной компании. Он предпочитал обедать с учениками.

Мое присутствие на утренней молитве было необязательным, но время от времени я на нее приходил — лишь для того, чтобы оправдать свои еженедельные посещения еврейских молитвенных собраний. Важно было показать, что у меня интересы разносторонние. В школе было совсем немного учеников-евреев, десятка два, не больше, но я подозреваю, имелось немало и тех, кто, как и я, скрывал свое еврейство и выбрал христианскую общину. Школа раз в неделю приглашала раввина из синагоги в соседнем городке. Приближалось время, когда в еврейском календаре праздник следует за праздником: собственно Новый год, затем Судный день, потом Симхат Тора, когда заканчивается годичный цикл чтения Торы и начинается новый. Так что в темах для коротких проповедей у раввина недостатка не было. Мне нравились эти еженедельные собрания. Атмосфера там была непринужденная, и мне не надо было бормотать под нос запретное имя. И хотя песен, которые они пели, я прежде не знал, они казались мне на удивление знакомыми, и через несколько недель я выучил их наизусть.

Семестр прошел быстро, в последний день мы с Люси перед Рождеством позвали на обед почти всех преподавателей. Все рассказывали о планах на праздники. Фенби собирался принять участие в музыкальном фестивале в Дартингтоне, доктор Рейнольдс хотел пожить в своей лондонской квартирке, Тернер, физик, ехал кататься на лыжах, а Браун с кафедры химии отправлялся в Сан-Франциско, но зачем — не рассказывал. Наш поэт Ричард намеревался ходить с вечеринки на вечеринку в поисках подходящей подружки. Эклз признался, что едет в Марсель, место, на мой взгляд, не самое рождественское, но он уверял, что у него там друзья. Что до меня, то я возвращался в свою родную деревню отмечать первое Рождество без родителей.

Мы с Мэтью были исполнены решимости устроить настоящий праздник, хотя бы ради детей. Я очень горевал по родителям, вдобавок мне все меньше хотелось праздновать рождение пророка, чье имя я даже не мог произнести. Дня меня каникулы были передышкой от той полулжи, в которой я жил. Поэтому я сосредоточился на ритуалах — на свечах, елке, подарках, венке из остролиста на двери, индейке, пудинге, потому что ничто из этого не имело отношения к Тому, в чье поруганное имя мои дедушки и бабушки отправились в печи. Мы каждый день ходили на могилы родителей, приносили цветы и плакали. Мы ходили в гости к их соседям, снова встретились со старыми школьными друзьями, наши дети играли с их детьми. Это был праздник памяти, и благодаря этой памяти он стал торжеством.

В последний вечер я пошел на кладбище один. Я присел на корточки у родительских могил — преклонять колени было не в моем характере — и рассказал им все о своей новой школе. Рассказал, как я счастлив, поблагодарил их за их наставления. Я открыл им свою душу, ту ее часть, которую можно было открыть. Но о том, как подмигнул Эклз, не сказал.