Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

Я только что провел свой первый бой. И победил.

Мы с Неблихом и Воржиком два часа пережидали дождь, но он так и не перестал, и бои в тот день больше не возобновились. Домой я не шел, а бежал, сгорая от нетерпения рассказать о своей победе Грете, Хильди, родителям – и всякому, кто будет готов слушать. Вокруг торопливо шагали прохожие, съежившись под зонтами или прикрыв головы сложенными в несколько раз газетами, а я летел, подставляя лицо струям дождя. Ритмично, в свое удовольствие шлепая по заливавшим тротуар лужам, я свысока смотрел на скучных обывателей, до смерти боявшихся промочить ноги, и чувствовал себя могучим, не ведающим преград воином. Мокрым насквозь героем-победителем я влетел в квартиру, но застал там только Хильди.

– Ты победил? – первым делом спросила она.

– Нокаутом во втором раунде.

– Ой, как здорово! Постой здесь. У меня для тебя есть подарок.

Хильди сбегала к себе в комнату и вернулась с рисунком, на котором изобразила Воробья в надетых на крылья боксерских перчатках. У него над головой она написала: «ЗАДАЙ ИМ, ВОРОБЕЙ!»

– Это тебе за победу! – сказала Хильди и протянула мне рисунок.

– Спасибо, Кроха.

– Ты повесишь его себе на стенку?

Мне не хотелось вешать детскую картинку рядом с фотоснимками боксеров, но и обижать сестру я не хотел.

– Конечно, Кроха.

Я надеялся по пути домой случайно встретиться с Гретой, чтобы она могла броситься мне в объятия – как Анни Ондра в моем воображении бросалась в объятия Макса, когда тот возвращался с победой. Еще я мечтал поскорее рассказать про выигранный бой отцу, чтобы хоть этим наконец произвести на него впечатление.

– А где дядя Якоб? – спросила Хильди. – Я думала, он придет вместе с тобой.

В пылу поединка я совсем забыл про дядю Якоба и обещанную им группу поддержки.

– Я его не видел. А мама где?

– Не знаю. Ей кто-то позвонил по телефону, она очень расстроилась, но не сказала почему. Потом она пошла за папой и велела мне ждать тебя.

– Кто ей звонил?

– Мама не сказала.

Мы с Хильди стали дожидаться родителей. Она несколько часов сидела на подоконнике и неотрывно смотрела на улицу в надежде, что мама с папой вот-вот покажутся из-за угла. В семь вечера я приготовил ужин: пожарил на чугунной сковородке сардельки, а к ним поставил на стол остатки картофельного салата с зеленым луком и уксусом. Ели мы молча. Отец довольно часто вечерами задерживался в галерее, и тогда мы ужинали без него, но мама никогда не оставляла нас одних так надолго и к тому же без предупреждения.

Родители появились только в одиннадцать. Дома они продолжали начатый раньше спор.

– Надо нанять адвоката, – сказала мама.

– У кого сейчас есть деньги на адвокатов?

– У нас.

– Но чем тогда платить за квартиру? Или ты хочешь, чтобы нас выкинули на улицу?

– Зиг, мы должны помочь. Ему нужен адвокат.

– Адвокат ему не поможет, – упорствовал отец. – Сама знаешь, какие нынче суды. Нанять адвоката – все равно что выбросить деньги в унитаз.

– Но он мой брат.

– Он дурак. И, сколько я его знаю, всегда был круглым дураком.

– Что случилось? – спросил я.

– Вашего дядю Якоба… – начала было мама.

– Ничего не случилось, – перебил ее отец.

– Как это – ничего? – закричала на него мама.

– Чем меньше они будут знать, тем лучше.

– О чем нам лучше меньше знать? – спросила Хильди.

– Ни о чем, Хильдегард. Иди спать.

– Нет, правда, что случилось?

– Вашего дядю Якоба арестовали, – потухшим голосом ответила мама.

Хильди испуганно раскрыла рот. Я был ошарашен, мне не верилось, что мама говорит правду.

– Прекрасно, Ребекка! Просто замечательно. Ты что, хочешь, чтобы об этом узнали все их друзья? Чтобы за нами пришли эсэсовцы?

– Почему его арестовали? – спросила Хильди.

– Потому что он и его товарищи не согласны с нацистами.

– За это могут арестовать?

– В наши дни арестовать могут за что угодно.

– Нас тоже арестуют? – спросила Хильди, чуть не плача.

– Очень умно́, Ребекка! – сказал отец. – Взять и ни с того ни с сего напугать ребенка до полусмерти.

– Нет, не ни с того ни с сего! Они должны знать, что творится вокруг. Его арестовали, – сказала мама, обращаясь уже не к отцу, а к нам с Хильди, – и отправили в концентрационный лагерь, в город Дахау.

– Что такое концентрационный лагерь? – спросил я.

– Это что-то вроде тюрьмы, в которую нацисты сажают тех, кто с ними не согласен, – объяснила мама.