Роберт Шареноу - Берлинский боксерский клуб [litres]

– Привет, Карл, – поздоровался Курт, когда они подошли ближе.

– Привет.

– Это что с тобой? – спросил Ханс.

– Ничего. Просто иду домой. – Оба приятеля неприлично уставились на Грету. – Это Грета. Мы с ней живем в одном доме.

– Ханс Карлвайс, – с дурацким поклоном представился Ханс.

– Курт Зайдлер.

– Мы совершенно случайно встретились.

– Неужели случайно? – захихикал Курт.

– Мне пора домой, – сказала Грета.

– Мне тоже. До завтра, ребята.

Мы с Гретой поспешили прочь. Они провожали нас довольными, ехидными взглядами, а когда мы немного отошли, насмешливо прокричали в спину:

– Gute Nacht! [32] Спокойной ночи! (нем.) Приятных снов!

Занятия с Максом, тренировки и встречи с Гретой не оставляли мне времени на беспокойство – даже несмотря на то, что жизнь вокруг меня летела кувырком. «Официальная» торговля предметами искусства шла у отца все хуже и хуже, пока в конце концов совсем не прекратилась. Теперь он занимался в основном тайными сделками с частными коллекционерами. Иногда они происходили в галерее, но чаще – поздно вечером у нас в квартире. Продавцы – по большей части это были евреи с напуганными или обозленными лицами – приносили отцу полотна и гравюры тайком, спрятав в портфеле или тщательно упаковав.

Как-то вечером к нам домой явился хорошо одетый мужчина. Он принес на продажу несколько гравюр. Пока отец рассматривал работы, отмечая мастерство исполнения и отменную сохранность, мужчина наблюдал за ним стоя, с надменным выражением на лице. Но, услышав, какую цену предлагает отец, владелец гравюр пришел в ярость.

– Вы издеваетесь? – воскликнул он, ударив кулаком по столу. – Это же подлинный Рембрандт!

– Я и сам прекрасно это вижу, – спокойно ответил отец.

– Да дрянной настенный календарь и то дороже стоит!

– Это все, что я могу вам предложить. Причем моя наценка – всего пятьдесят процентов. Другие дилеры дадут еще меньше, а на свою долю заложат процентов семьдесят, если не восемьдесят. Не забывайте к тому же, что я беру на себя все риски.

– Я не позволю вам меня ограбить!

– Дело ваше.

Мужчина собрал принесенные им работы и в негодовании бросился прочь из квартиры. Но всего через несколько дней он явился снова, с теми же гравюрами. Когда мой отец открыл ему дверь, мужчина вместо приветствия сказал:

– Мне надо кормить семью.

Отец кивнул в ответ. Он заплатил за гравюры сумму, которую предложил с самого начала, причем для заключения сделки им с продавцом хватило всего пары фраз.

Покупателями были почти исключительно неевреи, как правило, из Берлина, но некоторые приезжали из Швейцарии, Франции, Голландии и даже из Англии. Мне случалось подслушать, как, обговаривая условия продажи, отец перескакивал с одного языка на другой. С покупателями он убедительно изображал жизнерадостность и одержимость искусством, умело убеждал их в исключительных достоинствах и ценности своего товара. Но стоило клиенту выйти за порог, он мрачнел и принимался горько жаловаться маме на стервятников, слетевшихся клевать наши кости.

В школе мне по-прежнему приходилось непросто, но встреч с «Волчьей стаей» худо-бедно удавалось избегать. К тому же благодаря слухам о моих занятиях боксом и знакомстве с самим Максом Шмелингом меня даже стали в некотором смысле уважать. Директор Мунтер, как и прежде, агитировал всех мальчишек вступать в гитлерюгенд. На еженедельных собраниях бежевых форменных рубашек становилось с каждым разом все больше, казалось, вот-вот и они заполонят всю школу.

В конце концов и Курт с Хансом нацепили новенькие форменные ремни с до блеска отполированными пряжками. Я не то чтобы очень этому удивился, но все равно посчитал их поступок предательством. Курт заметил, каким взглядом я смотрю на его пряжку, и решил, что я его осуждаю, хотя на самом деле мне было просто завидно. Он даже попытался оправдываться:

– Гитлерюгенд, скауты – какая разница. Это абсолютно ничего не значит.

Ему в голову не могло прийти, насколько мне обидно, что у меня нет такой пряжки, что я не смогу надеть форму, которую носят все вокруг.

Однажды вечером я вернулся из спортклуба домой и понял, что родители куда-то ушли. На вопрос «Есть кто дома?» мне никто не ответил. Зато из глубины квартиры донеслись приглушенные всхлипы. Я прошел по коридору и толкнул дверь в комнату Хильди. Она лежала на кровати, глядя заплаканными глазами в потолок и крепко прижимая к себе своего плюшевого кролика герра Морковку.