Борис Дышленко - На цыпочках

— Я вам очень признателен, полковник, — сказал я, — это очень кстати, ведь поезд будет еще нескоро. И тебе, Шпацкий, тоже большое спасибо, с твоей стороны это тоже любезно.

— Да что там!.. — даже смутился Шпацкий. — Что там! Подумаешь, любезность! Мы же с тобой одноклассники, как-никак.

— Нет-нет, ты не говори, — от смущения Шпацкого я и в самом деле начинал чувствовать благодарность. — Не отрицай — это очень здорово: это все-таки облегчает.

— Ну будет, будет, — ласково прервал полковник, — в дорогу!

— Пошли, — сказал Шпацкий и хлопнул меня по плечу.

— Да-да, бежим, — сказал я, — сейчас! Сию минуту! Полковник, — обратился я к полковнику, — вы говорили о справке... что справку дадите... что с круглой печатью... Так, действительно, она бы мне пригодилась. Особенно, если с круглой печатью.

Шпацкий оставил мое плечо, на которое нажимал. Он перестал нажимать мне на плечо и встал рядом. Полковник стал грустен.

— Ммммм! — сказал он. — Видите ли, — сказал полковник, — тут не все гладко выходит.

— А что, полковник? Что — не гладко?

— Да тут у нас не все сходится, — сказал полковник, — не все соответствует.

— А что не соответствует, полковник?

Полковник немного поколебался.

— Тут такая неувязка, — сказал полковник, — справку-то требуете вы.

— Да, я, полковник.

— В том-то и дело. А на чье имя мы ее выдадим?

— Как, полковник! На мое, конечно. На мое имя.

— Вот-вот, — сказал полковник, — на ваше. А как я вам ее выдам, если личность не установлена.

— Почему же не установлена, полковник? — сказал я. — Вот, пожалуйста, мой паспорт.

— Не надо, — сказал полковник, — паспорт не надо — мы верим вам на слово, а это — не ваша личность. Вообще личность. Тут другое, тут, понимаете, процент.

— Какой процент, полковник.

— Процент смертности.

— А что это, полковник? Вы мне тогда не сказали...

— Ну как вам сказать?.. — сказал полковник. — Есть всякие понятия. Я не говорю о точности, кучности — я не об этом говорю. Я даже не говорю вам о чести полка, поскольку штатскому этого все равно не понять. Но ведь есть же в конце концов два эс.

— Два эс? — повторил я.

— Ну да, два эс: совесть, солидарность. Вы что, не помните?

— А-а-а! да, — сказал я, — совесть, солидарность... Да, есть.

— Ну да, — сказал полковник, — совесть, солидарность: вы — нам, мы — вам.

— Простите, полковник, я не понимаю.

— Послушайте, — сказал полковник. — Что же тогда совесть и солидарность, по-вашему? Так, болтовня? Пустой звук?

— Почему — звук?

— Подумайте, — убедительно заговорил полковник. — Ну, зачем вам эта справка? Зачем она вам? Вы что, не можете без нее обойтись? Умрете вы без нее, что ли?

Я, и правда, вполне мог обойтись без этой справки, но меня по совести говоря заело.

— Да нет, полковник, я, конечно, без нее не умру, — сказал я, — конечно, я без нее не умру, и конечно, я могу без нее обойтись, несмотря на то, что теперь, после такой задержки, она мне могла бы здорово пригодиться, конечно; но поскольку вы обещали, то я думал, что...

— Я от своих слов не отказываюсь, — сказал полковник, — я чисто генетически не могу отказаться, и хоть это не вполне деликатно — ловить человека на слове, но, уж ладно, оставим этическую сторону в стороне. Но дело не в этом — дело в том, что личность не установлена.

— Но почему, полковник? Я же предлагаю вам паспорт. Так почему же...

— Для вашей пользы, — сказал полковник, — исключительно для вашей пользы.

— Но какая же мне в этом польза?

— Процент смертности! — простонал полковник. — Процент смертности, точность, кучность!

— Полковник, вы все повторяете эти слова, а я не знаю, что они означают.

— Потому что ты кретин! — заорал Шпацкий мне в ухо. — Каким был в школе кретином, таким и остался. Ты должен был быть убит, понимаешь, убит. Ты что, воображал, что останешься жить, имея в брюхе семьдесят две дырки? Ты думал, что будешь жить?

Я с трудом удержался на ногах, так у меня ослабли колени. Конечно, они стреляли в меня, и, конечно, я понимал опасность, и понимал, что если б они в меня попали, то я был бы ранен или убит, но я никак не предполагал, не мог предполагать, что целых семьдесят две дырки, — уж тут бы я обязательно умер. Я, за разговором с полковником, временно об этом забыл, а теперь вспомнил — и еле удержался на ногах, так ослабли колени. А когда я все-таки удержался на ногах, то снова возник этот вопрос: почему они стреляли? Зачем им нужно было меня убивать?

— Как же это? — прошептал я, удержавшись на ногах. — Почему я должен быть убит?