Борис Дышленко - На цыпочках

Что ж, я готов. Я буду бороться. Я, конечно, не десантник, но ведь не одни же десантники отдавали свои жизни за Родину? Были и другие. Безымянные герои. Моя родина знает немало таких имен. Я тоже буду бороться. Я отдам».

Я миновал центральный пост, только отметив его про себя и не приняв никаких мер предосторожности, так как солдаты спали. Просто спали, привалившись плечами к барьеру и раскинув ноги, обутые в тяжелые пыльные башмаки. Я прошел неподалеку, спеша как можно скорей выйти к Скипидарскому Протоку. Я теперь ничего не боялся — все пересилило мое желание прорваться домой.

Эту часть пути я прошел быстро и без каких-либо приключений, а на последний холм взобрался почти бегом.

Здесь, на холме, я залег. Я пока не видел опасности, но здесь она должна была быть. Это был последний участок пути, и вряд ли тогда, не дождавшись меня у трактора, они вернулись на спираль. Вряд ли: верней всего, они дожидались меня где-нибудь здесь. Может быть, они опять прятались за трактором, только с той стороны, или были где-нибудь здесь, на моем холме, на одном из склонов; а может быть, они разделились и теперь находились в двух местах сразу, чтобы им удобней было взять меня в клещи, кажется, есть такой прием. Впереди, и немного справа, за перевалом следующего холма, возвышалась буро-красная кирпичная водонапорная башня — очень удобное место, для того чтобы спрятаться, — но «близок локоть...» — это была уже не их территория. Между тем холмом, на котором я лежал, и другим, с башней, уже проходила граница. Это была неглубокая и неширокая траншея, огибавшая подножие моего холма и дальше уходившая налево, за соседний холм с ржавым трактором — куда она шла дальше, не имело для меня никакого значения. Важно было то, что она была совсем близко: всего каких-то две сотни шагов. За ней я уже мог ничего не бояться.

И вот теперь я лежал на холме, стараясь угадать, с какой стороны мне устроена засада.

«Если они спрятались за трактором, — соображал я, — то мне нужно взять вправо, чтобы успеть первым добежать до траншеи; если же они на той стороне моего холма, то я должен буду, наоборот, рвануть влево. Это немного дальше до траншеи, но и тогда — ничего. Хуже всего, если они караулят меня с двух сторон. Бежать прямо — для меня ближе всего, но в этом случае я даю им возможность бежать не вдогонку, а наперерез — это хуже».

— Ничего, — сказал я. — Они, конечно, сильные и отважные, десантники — но бегать... это и я неплохо умею.

Все же я решил немного полежать и посмотреть, чтобы попусту не рисковать. Теперь, когда я был уже почти у цели, это было бы просто глупо. Даже и безответственно. Я внимательно смотрел, но нигде не было никакого движения, и я уже собрался было вскочить, когда из-за водонапорной башни показалась и тут же исчезла чья-то рука. Только мелькнула на мгновение — и пропала, исчезла. За водонапорной башней. Уже по ту сторону траншеи. То есть — на другой территории! Мелькнула и исчезла. Я не поверил.

«Может быть, это чепуха, может быть, это от напряжения? — не поверил я себе. — От напряжения зрения. Померещилось... Тогда почему же рука, а не голова?»

Но тут показалась и голова. Нет, голова еще не успела показаться, только берет, и я сразу же упал грудью и лицом в землю.

«Но может быть, — это ошибка? — подумал я. — Может быть, они уже плюнули на все дело и просто отдыхают на том холме? Или... или они действительно плюнули на все?»

Я осторожно приподнял голову и посмотрел. Защитный берет по-прежнему торчал из-за башни, но головы под ним никакой не было, а торчал он на стволе автомата. Был надет на ствол автомата и торчал.

Я снова опустил голову.

«Это какой-то трюк, — подумал я, — они всегда так делают: я где-то об этом читал. Ясно! — это приманка. Это, чтобы я себя как-нибудь проявил. Не-эт — это не книжки! Меня вам на эту удочку не поймать, хоть это и очень хитрый трюк. Ты, Шпацкий, знаешь меня как облупленного, но и я тебя тоже знаю. Может быть, не так, как знают облупленного, но все-таки».

Однако я теперь понял, что они вовсе ни на что не плюнули и не просто отдыхают под башней. Нет, они спрятались там. Спрятались и подстерегали меня, и я знал, что они приложат все силы, чтобы не дать мне уйти. Я понял, что мне остается только одно — безопасность.

Я прижался щекой к твердой, поросшей жесткой травой, земле и каким-то последним чувством почувствовал, что это — все. Эта земля была — все. Я всегда знал, что родную землю надо любить, а что это родная земля, в этом у меня не было никакого сомнения, но когда я стоял там, в холмах, то я ничего этого не чувствовал. А теперь я чувствовал каждую травинку и сухость этой травинки, и ее хрупкую остроту. Даже сила притяжения земли вот так, лежа, была в тысячу раз больше. Нет, это была, несомненно, моя земля. Небо над моей головой я не чувствовал своим, хотя в нем и летают самолеты моей страны, а вот землю чувствовал и любил.