Борис Дышленко - Людмила

В квартире несмотря на тишину не было ощущения пустоты. Людмила прошла вперед по коридору и, когда я хотел выключить лампочку у входа, она махнула мне рукой, чтобы я не делал этого. Взглянув на висевший на стене черный телефон, я пошел к ней. Мы вошли. В комнате было прибрано. Людмила включила торшер и, подойдя к окну, задернула тюлевые занавески, задернула шторы из какой-то плотной синей материи.

— Теперь будет тихо, — сказала она. — Может быть, зажечь свечи?

— Да, — сказал я, — зажечь.

Она взяла с полки и подала мне два медных подсвечника с простыми белыми свечками и вышла из комнаты. Я поставил подсвечники на стол, где уже стояла бутылка, зажег свечи. Выключил торшер. Я сел на диван, откинулся.

«Все, — подумал я. — Теперь я, пожалуй, действительно могу забыть обо всем. Я буду приходить в эту комнату, садиться на диван, слушать «Токкату и фугу Ре Минор». Людмила склонит голову мне на плечо «тихо и нежно», как говорил Прокофьев, а может быть, он этого не говорил. Все равно ей это понравится, а у меня больше нет никаких причин отказываться. Конечно, — сказал я себе, — никаких причин. Меня ничто не связывает теперь, да и раньше не связывало — просто я был занят этим бессмысленным делом. Не своим делом. Теперь я могу отдохнуть.

Все напрасно, — подумал я. — Был Стешин, который погиб из-за своей неосторожности. Моей неосторожности. Ему было что рассказать — он погиб. Что рассказать? Как ее посадили в машину и увезли? Он не видел этого. Он знал этих людей. Но она была замужем, уже была. Кто ее муж? Куда он делся? Какое мне до этого дело?»

Людмила вошла с подносом в руках. На подносе бокалы, запотевшая (из холодильника) бутылка вина, виноград такого же цвета, как бутылка. Людмила наклонилась и стала переставлять бокалы, бутылку, вазу на стол. Она подняла лицо, темное между двумя полосами белых волос, она улыбнулась, но свечи обесцветили ее губы, и мне показалось, что ее улыбка сходит с лица. В тишине внешним звуком зашуршала бумага, когда она сложила ее вчетверо и положила на поднос.

«Забыть обо всем», — стиснув зубы, подумал я.

В тающем свете свечей она удалилась и приблизилась опять. Шелковое платье скользнуло по телу, и мне показалось, что сейчас оно опадет. Опустив руки вдоль тела, она стояла, глядя темными глазами в глаза. С широкими белыми полосами, огибающими лицо. Обегающими лицо. Сбегающими с лица, как опадало ее платье по голому телу. С той улыбкой, которая сходит с лица. Выпрямившись, она стояла. Зыбко вздрогнула ее голая грудь, когда она сделала шаг.

Я расслабился и, вынув платок, приложил его ко лбу, промакнул.

— Свечи, — сказал я, — свечи. Отчего вы не садитесь?

Она обошла стол и опустилась рядом со мной на диван. Загорелые руки привычным движением скользнули к коленям, взлетели и легли тонкими пальцами на край стола. Я закурил, положил спички на стол, взял бутылку. «Жарко», — не то подумал, не то сказал я.

— Рому?

— Вина, — сказала Людмила.

Я залпом выпил свой бокал и налил снова. Людмила молчала, прижавшись губами к стеклянной кромке, глядела на меня, как будто ожидая вопроса. У меня не было вопросов, я просто сказал: «Тинтагель».

— Тинтагель, — сказал я, — Тинтажель. Место встречи.

— Там сад, — сказала Людмила.

— Он говорит, кладбище.

— Там сад, — повторила Людмила. — Я там гуляю, — сказала она. — Я там встречаюсь с Мариной. Она выходит после работы, и мы там гуляем.

— Она там работает?

Что-то сдвинулось. Людмила удивленно посмотрела на меня.

— Как? Вы разве не знаете, где она работает?

— Но не на кладбище?

— Конечно же нет, она работает с доктором Лариным. Просто вы не обратили внимания на эту дверь. Это задняя дверь, иногда сотрудники выходят через нее. Через кладбище. Летом там хорошо.

— Да, хорошо, — сказала я. — На кладбище прошло мое детство, я мог бы назвать его родиной. Шутка, — сказал я, увидев ее лицо. — Черный юмор. Просто с детства меня многое связывало с летчиками. Не берите в голову, — сказал я, — поток сознания. Марина, это та самая полная, рыжая дама?

— Да, моя двоюродная сестра.

— Кузина, — сказал я.

— Да. У нас теперь так не говорят.

— Мне она тоже понравилась, — сказал я. — У нее есть чувство юмора.

Людмила сказала, что это не самое важное, а я сказал, что может быть, но при поверхностном знакомстве я не успел разглядеть что-нибудь еще. Она стала говорить о человечности и доброте, но это слишком отвлеченная тема, и я напомнил Людмиле, что внимание и сочувствие к больным просто входят в профессию врача.