Борис Дышленко - Людмила

Время сместилось. Я подумал, как странно, что мы здесь втроем. На мгновение мне показалось, что Людмила все понимает, но она не могла понимать. Это было из нашего детства, и она этого просто не знала. Я взглянул на Прокофьева, как в зеркало.

— За женщину в голубом берете, — сказал он.

— За Людмилу, — сказал я.

Людмила внимательно посмотрела на меня, на Прокофьева, как будто все понимала. Прокофьев кивнул. Людмила тоже кивнула. Мы протянули руки с бокалами над столом, негромко чокнулись. Выпили горьковатого с холодным запахом вина.

Прокофьев поставил бокал. Он встал, подошел к книжной полке и стал рассматривать корешки. Кажется, он нервничал. Он повернулся к Людмиле.

— У вас здесь нет третьего тома, — сказал он, показывая на собрание Грина, то самое, которое я ей принес. — Его вообще у вас нет или...

— Нет, — сказала Людмила, — вообще не хватает.

— Я вам могу принести, — сказал Прокофьев. — У меня есть как раз третий том. С Ассолью, — он принужденно усмехнулся. — Он мне не нужен.

— О, приносите! — обрадовалась Людмила, не обратив внимания на «Ассоль». Потом улыбнулась и спросила. — Только я вас тогда... не перепутаю?

Прокофьев неопределенно качнул головой.

— Я должен идти, — сказал он.

Он подошел к окну, постоял. Снизу, из переулка донесся какой-то шум, отдаленные крики, звук автомобиля. Все стихло.

— Может быть, и нам прогуляться? — предложил я Людмиле.

Она как будто с облегчением согласилась.

Мы вышли в коридор. Людмила не заперла дверь своей комнаты. Прошли полутемным коридором мимо двух наглухо закрытых дверей, я подумал, что ей одной должно быть не очень уютно здесь, в этой пустой и гулкой квартире. Людмила захлопнула наружную дверь, не стала ее запирать. На секунду остановились. Неожиданно она взяла меня за локоть и крепко сжала его. Я посмотрел на нее: ее брови были жалобно вздернуты, губы дрожали.

«Что ж, это вполне может быть, — подумал я, — тем более, если она его знала».

В кафельном полу, у окна, недоставало одной плитки. Блестящий ботинок Прокофьева наступил на этот квадратик. Мы стали спускаться по лестнице.

Мы расстались на площади, где в этот момент красный трамвай, громыхая, заканчивал круг. Прокофьев пожал мне руку и в его прищуренных глазах на мгновение мелькнула не то чтоб насмешка, однако легкая ирония, неуловимая, едва заметная, — но я его понял. С глухим стуком разошлись тяжелые створки, и Прокофьев щегольским, упругим движением взлетел, чуть коснувшись ступеньки, сверкнул зубами, и створки столкнулись. Несколько секунд я смотрел вслед трамваю.

— Вы очень его любите? — спросила Людмила, когда мы, повернувшись, пошли через площадь назад. В ее тоне мне показалась насмешка.

Я промолчал. Меня с ним слишком многое связывало и я не хотел это с ней обсуждать. Я сказал только, что мы с ним вместе учились. Потом добавил, что и в школе тоже.

— Детство, — сказала Людмила.

— Детство, — сказал я, — хотя это не то, что я люблю.

— А как же он? — спросила Людмила. — Это ведь тоже детство, с вашими первыми, самыми яркими впечатлениями. Ведь оттуда...

— Нет, — оборвал я ее. — В моем детстве Прокофьев — то же, что и я. Так что просто можно считать нас одним человеком.

— Правда. Мне тоже так показалось, — сказала Людмила. — Вы были, — она на секунду задумалась. — Вы были, как одна карта, — неожиданно сказала она.

— Как? — сравнение меня удивило.

— Ну... Я не знаю, — сказала она. — Вы как-то странно уравновешивали друг друга. Может быть даже, как два врага.

— Врага? — это меня поразило.

— Нет, конечно, — согласилась она. — Скорее, вы менялись ролями. Как будто каждый раз один говорил за другого. И противоположное своему. Как будто вы улыбались друг за друга и двигались, а я была одна против двоих.

— Почему против?

Она не ответила, взяла меня под руку. Мы вошли во двор, в садик, сели на решетчатую скамейку. Я закурил. Никого не было в скверике. Медленно наступали сумерки.

— Девять часов, — сказала Людмила.

— Да, — сказал я, — раньше стало темнеть.

— Лето на убыль.

Две невыразительные мужские фигуры со стороны ворот приблизились к решетке, остановились у нее. Огонек спички бросил бледный отсвет на лицо одного из них, но почти не осветил его. Там затлело пятнышко сигареты. Ничто не привлекало моего внимания.

— Карта, — подумал я, — дама... Почему мы враги?

— Он циник, — грустно сказала Людмила.

Я повернул голову.

— Кто, Прокофьев? Да, — сказал я, — но не антипод, — я вздохнул, — потому что я тоже циник.