Борис Дышленко - Людмила

Я не стал валять дурака и спрашивать доктора, почему бы художникам не продавать свои картины музеям. Спросил вместо этого, прямо ли у них доктор покупает картины. Не думал, чтобы кто-нибудь занимался перепродажей.

— Конечно, — сказал доктор. — Обычно так. Иногда, бывает, обмениваемся чем-нибудь с другими коллекционерами. Увы, их не много. Я имею в виду тех, кто собирает современную живопись.

— Расскажите мне о художниках доктор. Вы с ними знакомы?

Доктор затянулся, выпустил дым:

— Что о них рассказать? Люди как люди. То есть я хочу сказать, разные люди. Разные, как и все мы. Нет, пожалуй, все-таки не такие, как мы. Пушкин сказал, что художник мерзок, но по-другому мерзок, что-то такое. Конечно, он по-другому устроен, но то, что отличает его от нас, мы обычно можем увидеть только на его картинах.

— Но если по-другому, — сказал я, — то как по-другому? Ведь вы, как я понял, психиатр, вы должны знать психологию художника.

Доктор схватился за голову.

— Вы, наверное, думаете, что психиатр это волшебник, — сказал он. Он с озадаченным видом помолчал. — Ну хорошо, — наконец сказал он. — Скажем так. Это психология подпольного человека. В их положении...

Внезапно мне пришло в голову, что, глядя на работы одних художников, я имел в виду совершенно других. Благополучных, респектабельных людей, чьи картины можно увидеть на выставках, а эти — другие, те самые, которых громили в шестьдесят втором году которых и продолжают громить по сей день, и, возможно, так будет всегда — какая же еще у них может быть психология?

— Простите, доктор, — сказал я. — Я просто не знал, что у нас существует... — я затруднился в определении.

— Неофициальная культура, — подсказал доктор.

— Да, неофициальная культура. По идее, конечно, не может не быть, только я не задумывался об этом. Но неужели можно вот так, годами заниматься абсолютно бесперспективным делом. Я хочу сказать, без надежды на признание, на выставку, даже просто на продажу.

— Продают же, — сказал доктор, — а вообще, я спросил как-то Тетерина, что он думает о будущем его картин, а он ответил мне, что, вероятней всего, большинство из них попадет на помойку, но это его не волнует. Здесь даже не мужество, как многие думают, — сказал доктор. — Просто функционирование, графомания, но графомания гениального человека.

— Кто это, Тетерин? У вас есть? — спросил я.

— Есть, — сказал доктор и указал мне рукой на несколько картин, тех, что показались мне неумелыми. На одной из них было изображено несколько стоящих на садовой дорожке людей, показывающих пальцами на солнце, и с пятнами вместо лиц, остальные были пейзажи, на мой взгляд, написанные грубо и без изысков.

— Это один из самых ярких ленинградских художников, — сказал доктор, увидев мою реакцию. — Не думайте, что я считаю гениев пачками, — сказал он. — По-настоящему больших художников не так много: может быть, с десяток, может быть, меньше, но Тетерин действительно гений.

— Ну, вам видней, — сказал я, — ведь вы его знаете лично. Но я как раз об этом и спрашивал: что это за человек?

— Тяжелый человек, — сказал доктор, и его глаза, сосредоточились на чем-то за моим плечом. — Тяжелый человек. В прошлом наркоман, — доктор задумался. — Он лечился у меня, — сказал доктор. — От наркомании. Тогда мы с ним и познакомились. Но его работы я видел раньше, еще до нашего знакомства.

— Вы его вылечили?

— Это сложный вопрос, — сказал доктор.

— Простите, доктор, не понял. Что сложного? Просто — да или нет?

— Вопрос в том, я ли его вылечил, — сказал доктор, — или он вылечился сам. Вы не врач, — сказал доктор, — вам не приходилось с этим сталкиваться, а мне много раз случалось потерпеть поражение в очень простых, казалось, бы случаях. Случай же с Тетериным был как раз очень сложным.

— Да, — сказал я, — наверное. История медицинская: мне этого не понять.

— Да нет, — сказал доктор. — Тем-то этот случай и интересен, что длительное употребление наркотиков, хоть и вызвало зависимость, но при этом почти не отразилось на психике пациента.

— Доктор, — жалобно сказал я, — только что он у вас был художником.

— Простите? — не понял доктор.

— Пациент, — сказал я. — Вы сказали: пациент.

— Ах, да, — усмехнулся доктор. — Извините. Так вот, — продолжал он, — Тетерин несмотря на солидный стаж практически не был наркоманом. Его личность оказалась сильней наркотиков. Все лечение свелось к дежурным средствам: аминазин, инъекции хлористого кальция...