Борис Дышленко - Людмила

Я стал смотреть картины. Мне было интересно, однако здесь я не увидел ничего, хотя бы отдаленно напоминающего то, что я привык видеть в Русском Музее или в Эрмитаже, даже и на третьем этаже. Здесь было что-то другое, неизвестное мне. Кое-что по своему настроению напомнило мне виденные мною репродукции, но мои знания в этой области слишком ограничены, чтобы настаивать на сходстве. Были картины, вероятно относившиеся к кубизму, но я не мог бы этого утверждать, другие были выполнены как бы с детской наивностью и неумелостью, но приглядевшись, я увидел, что эта хорошо продуманная нетвердость рисунка на самом деле художественный прием. Были абстрактные картины, но о них я вообще ничего не мог сказать. Я знал, что такие работы нужно воспринимать как чистую форму, то есть относиться к ним примерно, как к музыке но, увы, этот язык мне не знаком, а мои чувства мне ничего не подсказывали. Но так или иначе, все вместе, это собрание, меня очень заинтересовало.

Я стал передвигаться вдоль стен, рассматривая работы и читая таблички с именами и названиями. Конечно, я не знал никого из этих художников и не пытался запомнить их имена, но мне стало даже немного неловко, когда под картиной, которая меня не очень привлекала, я прочел фамилию Малевич — одно из немногих имен русских авангардистов, которые я знал. Эта картина (небольших размеров портрет) оставила меня спокойным, однако если она сама и не произвела на меня особого впечатления, то имя автора заставило меня задуматься о том, как должен быть богат хозяин, чтобы позволить себе такое приобретение. Впрочем, в нашей стране дешевле всего как раз предметы искусства, так что это мое заключение могло быть поспешным. Да, это по всей вероятности, была прекрасная коллекция, и если я самостоятельно не смог бы ее оценить, то имя Малевича убедило меня в ее ценности.

Громкая музыка вместе со словами вывела меня из задумчивости. Это, кажется, была ария Иуды из оперы «Jesus Christ Superstar». Я поежился — не то чтобы я имел что-нибудь против этой музыки, просто сейчас она прозвучала некстати.

— Вот это надо чувствовать, — вздохнул я. — Кто не чувствует, тот не поймет.

Приглушенные слова опять превратились в неясные звуки, и до меня дошло, что это открылась и закрылась дверь. Я не слышал за собой никакого движения, однако совсем близко ощутил чье-то активное присутствие. Я повернул голову: рядом вполоборота ко мне стоял человек и смотрел на меня. Это было новое лицо, видимо, его я видел на балконе в обществе рыжей дамы. Он был брюнет, лет сорока, но с виду моложе и без единого седого волоса. Одет он был тщательно и парадно, как на официальный прием: темный, какого-то непонятного цвета костюм-тройка, белая до синевы сорочка, черный галстук. Отполированные ботинки сверкали черным глянцем. Я перевел взгляд на его лицо. Приятное лицо интеллигентного человека, ничего особенного, разве что необычный для людей его возраста легкий юношеский румянец на щеках. Это странно контрастировало с черными бровями и характерной для брюнетов синевой на подбородке. Да, ему было, пожалуй, за сорок, но к нему подошло бы определение моложавый. Наше молчание длилось недолго. Он приветливо улыбнулся и сказал.

— Добрый вечер. Я здесь живу.

Мне понравилось, что он так скромно представился. Я тоже представился как мог скромнее. Хозяин одобрил мою скромность едва заметной и, может быть, чуть иронической улыбкой, она тут же исчезла с его лица. Он осторожно потрогал синеватый подбородок и с какой-то осторожной учтивостью, словно продолжая разговор, сказал:

— Так вы считаете, что это надо чувствовать?

— Да, — сказал я, — только боюсь, что вы не о том.

— О чем же? — ласково спросил доктор.

Людмила уже говорила, что он доктор, а сейчас по его интонации я понял, что он доктор медицины, может быть, психиатр. Я почувствовал легкое напряжение. Я считаю себя нормальным человеком, но с психиатром в этом нельзя быть уверенным. Преодолев напряжение, я кивнул головой на дверь.

— О музыке, — сказал я, — и в первую очередь о словах.

— Вы понимаете по-английски? — опять как-то вкрадчиво спросил хозяин.

— В общем-то, да, но я и так знаю, о чем там речь, — ответил я.

— И вы считаете, что это так сложно? — доктор поднял тонкие, черные брови.

— Нет, я так, про себя. Мне просто не нравится эта музыка.

— Я тоже не в восторге, — сказал доктор, — но эти ребята... Это их музыка, их вкус.

— Это не вкус, — возразил я, — это их культура: мескалин, ЛСД, что там еще? Ангел за моим окном.