Борис Дышленко - Людмила

— Вряд ли, — ответил доктор на мой вопрос о сейфе, — хотя полностью не исключаю. Но зачем это Стешину? Наркотики я хранил тогда в шкафу. Шифр? — он пожал плечами. — Это ему могло понадобиться только в том случае, если он работал на какую-нибудь организацию.

— Но вы сказали мне, что лекарство тоже хранилось в шкафу.

— Видите ли, — подумав, сказал доктор, — обладание одним лекарством само по себе ничего не дает. К нему необходимы дополнительные материалы: курс лечения, тесты и прочее. Все это хранилось в сейфе.

— Но, имея в руках лекарство, можно понять, что это такое?

— М-м... В какой-то мере, — сказал доктор. — Вернее так: специалист задумается о его назначении. Но все равно необходимы рабочие материалы. Дело в том, что я разрабатывал рецепт этого лекарства, исходя из общего курса лечения, а не наоборот. Вы понимаете? Лекарства ведь не появляются сами по себе. Правда, имея лекарство, зная его возможности, можно догадаться о задачах. Это не дало бы медику конкретных результатов, но могло бы навести на мысль о существовании принципиально нового психотерапевтического курса. Теперь понятно?

— В общих чертах, — сказал я, — но я не думаю, чтобы мне надо было в деталях.

Итак, все это подтверждало мою версию о шпионе. Ни обычный судовой врач (очевидно, не психиатр), ни тем более примитивный бандит Полковой, не могли просто так заинтересоваться лекарством, содержащим терапевтический процент наркотика. По всей видимости, они были достаточно хорошо информированы, если, получив лекарство, затеяли похищение докторских материалов. Раскрыть это дело было моей прямой задачей, но Людмила вряд ли могла принимать так близко к сердцу эту шпионскую операцию, и мне до сих пор не совсем понятно, зачем она привела меня туда. Потом я подозревал, что там находится кто-нибудь, кто как-либо замешан в этом деле или что-то знает. А она привела меня для того, чтобы показать мне место преступления. Место, где назначено преступление. Но она ничего мне не сказала потому, что не знала, кто я. Видимо, по ее мнению, я должен был что-то знать, чтобы что-то понять, и, может быть, она ждала моей реакции: знаю ли я, о чем идет речь. А может быть, я нужен был ей там, чтобы не быть в другом месте. А может быть, я просто был нужен ей там. Если бы я что-то знал насчет того места, я должен был бы задать ей прямой вопрос, такой вопрос, на который можно ответить только ДА или НЕТ, и по этому вопросу она поняла бы, тот ли я человек. Но я просто не знал, даже недоумевал, зачем она привела меня туда. Может быть, для того, чтобы посмотреть на меня в докторской обстановке, или спровоцировать на какие-то действия — тогда ей самой не нужно было вести себя с такой демонстративной таинственностью. Это было слишком нарочито, когда она вдруг стала такой странной и отрешенной. Она вышла в ту комнату, где были картины, и заперлась там. Запираться, для того чтобы смотреть картины? Ну, мало ли для чего женщина может запереться? Например, чтобы поправить чулок, или для того, чтобы выйти на балкон и поднять руки над головой. Поднять руки, чтобы коснуться волос. Чтобы привлечь мое внимание? Или привлечь внимание кого-то другого? Нет, это было в другой комнате, но это не имеет значения. Мне все равно было бы обидно, если бы было так. Я постарался вспомнить, кто и что делал там в это время. Нет, среди гостей не было никого, кто мог бы внушить подозрение, и кроме того все они сидели на месте. Доктор беседовал со мной о картинах, а потом ушел к телефону, когда я рассматривал их.

Теперь я подумал, что, может быть, они, да и я тоже, стерегли эту комнату с докторским сейфом, следили, чтобы она не оставалась пустой. Но из этого следует, что Людмила предполагала, что кто-то хочет покуситься на сейф, более того, знала или думала, что знает, кто это может сделать. Возможно, это был я. Она тогда вышла на балкон и подняла руки над головой, чтобы поправить прическу или, может быть, просто коснуться волос, и в этот момент она напомнила мне ангела, моего темного ангела в городском пейзаже.

Но, видимо, сейф интересовал ее лишь постольку, поскольку он был предметом вожделения банды. Ее, как и покойного Стешина, гораздо больше интересовала другая сторона деятельности бандитской шайки: вовлечение в наркоманию и каким-то образом связанные с этим похищения людей, — и ключевой фигурой в этом деле до своей смерти был Полковой. Но я надеялся, что Полковой не единственная связь гальтского поставщика с подпольной лабораторией, ведь был какой-то человек с нерусским именем, о чем мне успел незадолго до смерти рассказать Стешин. Он что-то слышал об этом человеке, но от кого, я не знаю. Может быть, просто подслушал чей-то разговор. Этот человек с нерусским именем жил в Гальте. И в Гальте до ареста жил человек с нелепой фамилией Бенефистов, промышлявший порнографией и даже имевший сеть распространителей в лице местных глухонемых, так что в наших масштабах это можно было назвать порнобизнесом. Но об этом Бенефистове больше ничего не было известно, и вообще, от него, по словам следователя, было мало толку. Он не сказал, от кого получал наркотики — видимо, страх перед сообщниками был достаточно силен. А тот человек с нерусским именем... Да мало ли в таком городе может быть нерусских имен. В городе, где полно греков, турок и горцев всех национальностей, не говоря уж о немцах, которые теперь, впрочем, в меньшинстве. Но это также мог быть какой-нибудь армянин или осетин — у них встречаются самые фантастические имена. Со мной в школе учились Ромео, Наполеон и даже Дубровский, не фамилия Дубровский, а Дубровский Абарцумян. Но это — в сторону. Мне не нужно было искать такое удивительное имя. Там было что-то обычное для зарубежной Европы и редкое для России, может быть, что-нибудь немецкое, а кстати: может быть, это был гальтский немец, какой-нибудь Роберт или Генрих? Довольно распространенные у русских немцев имена, но все же достаточно редкие у нас, чтобы привлечь внимание. В общем, этого человека надо было искать среди армян, грузин, осетин или немцев — горцы предпочитают мусульманские имена. Такие имена были в том списке, что дал мне следователь, но я сразу отверг их. К тому же эти горцы торговали травой. Стешин, очевидно, имел в виду не мусульманское и не армянское имя. Нет, он, кажется, говорил о европейском имени из тех, которые редки у русских. Там были такие имена: как раз и Роберт, и Генрих, и это были настоящие имена, хотя один из них был русский, а другой осетин. Потом Бамбино (очевидная кличка), Джек (я сначала подумал, что тоже кличка, сейчас так иногда сокращают имя Евгений, но оказалось, что это полное имя, Джек Петросян), Родриго, Людовик, Арнольд. Может быть, кто-то из них. И этот человек, возможно, был связан с химфармзаводом, потому что в окрестностях Гальта не было плантаций опийного мака, во всяком случае, на моей памяти их не было. Да и вообще, морфин был фабричного производства. Он должен было уходить с химфармзавода, с того самого, куда я теперь направлялся.