Борис Дышленко - Людмила

А эта дама, она потом потеряла работу, после того как ее поймали на воровстве и месяц продержали в тюрьме (тут уже никакой доктор не мог помочь), а потом началась отправка рабочей силы в Германию, и ее, молодую, здоровую, мобилизовали. Их держали в помещении той самой школы, которую она закончила (я вспомнил, что в нашей школе было тоже гестапо — странное у них пристрастие к школам) и девушки, кто со страхом, а кто, наоборот, с надеждой, с часу на час ожидали отправки. Она даже не представляет, что было бы, если б отправили. Наверное, вернувшись, отсидела бы порядочный срок в лагерях.

— А не вернувшись?

— Не знаю, — дама посмотрела в окно, покачала головой, вздохнула. — Не знаю, — повторила она. — В те годы... Такой патриотизм... Впрочем, не знаю, как бы я поступила. Не знаю даже, какой бы я была.

— Наверное, блондинкой, — сказал я.

Она засмеялась.

— Шутите, — сказала она. — А между прочим, — она серьезно посмотрела на меня, — в оккупации это избавляло от многих хлопот. Блондинка, значит не еврейка. При немцах... Не сразу, но потом. — Дама задумалась. Видимо, вспоминала.

— Я знаю, — сказал я. — Конечно, понаслышке. Ну, и читал там и там. Бабий Яр и еще...

— Бабий яр, — сказала дама. — Сколько этих яров. Под Шастовом тоже бабий яр. Это еще чудо, что удалось спасти маленьких. Об этом потом писали и не раз. Особенно в хрущевские времена.

— Оттепель, — я усмехнулся.

— Один немец, — сказала дама. — Шастовский немец. Нет, гальтский. Он работал у них. Делопроизводителем в комендатуре. Не знаю, как у них называлась эта должность. Но это был крючкотвор. Любой наш судья позавидует. У немцев ведь все точно, дотошно, у них так не подтасуешь, как у нас. Наверное, был старой школы юрист: умел оперировать с документами. Вот и наш поезд в Германию не ушел только благодаря ему. Немец. Трудная фамилия, я уж теперь не помню. Наверное, старый, еще из тех немцев, и тем не менее потом посадили. И некому было заступиться, хотя все знали.

Я не стал спрашивать, откуда знали. Если б знали, то его расстреляли бы еще немцы. А то, что потом узнали... Слухи, слухи... Иногда бывает, вдруг с удивлением обнаружишь, что какие-то давно устаревшие сведения, еще в детстве усвоенные истины или заблуждения, просто так, потому что ты ни разу не вспомнил о них, все это время, как на полке, просуществовали в твоем мозгу. И даже эта приличного возраста дама-адвокат все еще живет легендами тех лет. Я сказал, что документы оформляют неправильно по разным причинам, иногда из соображений секретности, например. Я вспомнил о своем атташе-кейсе, открыто лежащем на сетке над моей полкой, и понадеялся, что он цел. Вообще-то следовало бы взять его с собой, но с другой стороны, такая предосторожность могла броситься в глаза моим соседям. Никто из них не вызывал подозрений, но все-таки...

— Да, — сказал я, — бывает, что документы оформляют неправильно.

Дама снисходительно улыбнулась и сказала, что ей как адвокату не надо объяснять такие вещи, но это был не тот случай. Этот немец знал, что делает. Он был связан с местным подпольем, а может быть, и с центром и за свою диверсионную деятельность даже был награжден. Позже он подвергся несправедливым репрессиям, но потом был реабилитирован. Посмертно, правда. Трудная фамилия — не могу вспомнить.

— Диттбернер? — сказал я.

— Точно, — сказала дама, — Диттбернер. Вы, похоже, сами из этих мест.

А в том разговоре с доктором я спросил его, знает ли он от чего умер Стешин. Доктор знал.

— Он резко увеличил дозу наркотика, — сказал он. — Это странно: опытные наркоманы обычно так не поступают.

Я пока не стал говорить доктору о том, что это было убийство, это не имело прямого отношения к нашему разговору. Я спросил его, мог ли Стешин знать шифр сейфа в его квартире, потому что тогда он мог бы кому-нибудь сообщить его. Я помнил этот сейф. Я видел его открытым и закрытым, это был старинный шкаф какой-то иностранной фирмы, кажется, с шестизначным кодом — я запомнил это, когда доктор при мне открывал его, но я не видел, какие цифры он набирал. Он стоял тогда слева от меня, справа от входа, а я повернулся к доктору, когда он подошел ко мне. Потом его позвали к телефону, но я не помню, успел ли он тогда закрыть этот сейф. Во всяком случае, я еще оставался в комнате, а потом туда вошла «английская королева», потом, кажется Людмила, а потом туда вернулся Ларин, так что комната ни на секунду не оставалась пустой. Да, кажется, сейф был все-таки не заперт, потому что доктор, вернувшись, еще достал оттуда какие-то бумаги и потом при мне положил их в свой кейс. Потом я еще раз видел этот сейф открытым — я не успел увидеть, было ли в нем что-нибудь, потому что тогда мое внимание отвлек лежавший рядом с ним на ковре конверт, а когда я пришел в сознание, сейф снова был закрыт.