Борис Дышленко - Людмила

По другой версии (но она, кажется, возникла в эпоху борьбы с космополитизмом), название Гальт существовало задолго до появления здесь немецких сектантов, и, кажется, на языке здешних горцев оно означает яму.

Просуществовав некоторое время в виде небольшого аккуратного немецкого поселка из двухэтажных окруженных фруктовыми садами домиков, защищенный со стороны гор, Гальт вскоре стал собирать под свою опеку мелких армянских торговцев, ремесленников, греческих купцов, образовавших здесь нечто вроде своей колонии, — так что город еще тогда разделился на три основных района, из которых к моему времени сохранился только Армянский поселок, иногда иронически называемый Армянским Нью-Йорком, видимо за свою непролазную грязь и первобытную дикость построек. Позже (но я имею в виду все еще девятнадцатый век) здесь стали селиться отставные, отслужившие свой срок на Кавказе солдаты, чиновники, затем, по мере вытеснения горцев, предприимчивые русские и украинские земледельцы стали скупать на склонах гор большие участки под виноградники, а в сороковые годы в связи с открытием известной теперь на весь мир минеральной воды в город огромными толпами повалила петербургская и московская знать.

Эту воду еще в мое время подавали курортникам девушки в белых передничках и кружевных наколках в построенном в предреволюционные годы вокруг трех источников роскошном мраморно-стеклянном павильоне с непонятным названием «Каптаж», впрочем у местной публики оно не вызывало вопросов. В послереволюционное время было построено еще несколько каптажей, превратив таким образом это слово в нарицательное подобно примусу или патефону, но они уже не были столь великолепны, как этот крытый огромным стеклянным шатром, облицованный черным и белым мрамором павильон, да и стаканы здесь подавались не краснорукими девушками в крахмальных наколках, а выезжали из квадратного окошечка на узком рывками двигающемся конвейере. Впрочем, эти павильончики были выстроены тоже аккуратно и со вкусом, хоть и без дореволюционного буржуазного шика и великолепия. Было еще несколько источников в разных местах — один на ровной утрамбованной, песчаной площадке, под обрывом с проросшими корнями акаций, за Хлудовской больницей и нашей школой. Это была невысокая, размером со стандартный могильный памятник и похожая на него полированная гранитная стела с маленьким, не больше детской ванночки, бассейном, в которую из пасти бронзовой, прикрепленной к стеле львиной морды непрерывной и сильной, почти прямой струей била все та же гальтская вода, здесь, где ее можно было пить без стакана, просто, наклонясь и обливаясь ловить ртом, она казалась особенно вкусной. Здесь, возле этого источника, напившись и разогнувшись, я получил свой первый в жизни удар в лицо.

Это было еще не оскорбление, не обида — я просто ничего не понял, я опрокинулся назад, захлебываясь кровью, которая хлынула мне сначала в горло, а уже потом двумя струйками сбежала по верхней губе и подбородку. Я не сразу вскочил, я, скорчившись, полулежал, полусидел, на сырой, еще не успевшей пожухнуть (была осень) траве и, как будто готовясь чихнуть, таращился на трех мальчишек, трех оборвышей, фронтом стоявших надо мной. Двое были повыше с грязными и испитыми лицами, третий, немного поаккуратней их, расставив короткие ноги стоял посредине. Его блеклые, рыбьи глаза смотрели на меня не мигая, и широкое плоское лицо выражало требовательность и непреклонность. Я понял, что это он и ударил меня. Упираясь пятками и скользя, я немного отполз по сырой траве и встал. Я все еще ничего не понимал, я не понимал даже, что меня ударили, я хотел что-то сказать ему, но не знал, что — я был ошеломлен.

— Чтоб я тебя больше здесь не видел, — сказал он, — понял? Повтори, понял?

И только тогда наконец нахлынула обида, слезы брызнули у меня из глаз и смешались с кровью на моем лице, но мне показалось, что и во рту. Я сглотнул кровь.

Это было так давно, что сейчас нужен какой-нибудь особенный, неожиданный импульс (конечно, не размокшие крошки печенья petite Magdaline), чтобы вызвать во мне хотя бы слабый отголосок тех чувств, которые бушевали во мне тогда. Сейчас я только слегка поморщился, пропустив это воспоминание так же холодно, как и остальные, которые, казалось бы, должны волновать меня. Воспоминания вообще не мое занятие, я предпочитаю размышлять о вещах более насущных, но когда, вытянувшись во весь рост и скрестив ноги и заложив руку за голову, покачиваешься на жесткой вагонной полке, что-нибудь оттуда или оттуда приходит само собой, и мерно разматывает эту ленту, которая — ты на это можешь надеяться — не замкнется в кольцо.