Борис Дышленко - Людмила

Она подняла голову. Сверху я увидел ее темные, глядящие из-под бровей глаза. Она, прильнув ко мне, держась за мое плечо, смотрела.

— Что это? — спросил я.

— Thomas, — сказала она, — «Tristrans et Ysolt».

— Да, Ассоль, — серьезно подтвердил я.

— Ysolt, — сказала она страдальчески, но с таким произношением, что я почувствовал привкус шоколада во рту.

— Я пошутил, — сказал я. — Ysolt, как это красиво звучит по-французски.

«Многое красиво звучит по-французски, — подумал я, — а перевести, получится какая-нибудь пошлость, а то и непристойность. Недаром же она остановилась и не прочла еще две строки. — Да, французский язык...» — дело в том, что я случайно знал перевод.

— О чем ты задумался? — спросила Людмила.

— О, Париж! — сказал я.

— Ты несносен, — сказала Людмила.

— Нет, серьезно, — сказал я, делая вид, что говорю несерьезно. — Париж, Франция, рыцарство, воспитание чувств — все это невозможно по-русски: у нас просто нет таких слов. Нет и не было. А теперь, пожалуй, уже и не будет, — добавил я. — Ну а если какая-нибудь романтическая особа тоскует об этом... Знаешь, я бы советовал ей выйти за француза или за англичанина — здесь любой сойдет за Артура Грэя — и лететь отсюда на всех алых парусах.

— А те, кто останется? — спросила Людмила.

— Никого не останется.

— А Родина?

— Родина русского — Париж.

— Париж? — повторила Людмила так, как будто она погибала с этим словом.

— Париж, — сказал я. — Там, правда, тоже теперь не Тома. Люди заняты делом, работают, торгуют, даже воруют, но они сохранили от древности свой язык, на котором слова «имя», «красота» и «желание» не звучат ругательством. Ни в каком контексте, — добавил я, имея в виду не прочитанные ею строки. — Им есть, что помнить и хранить. У них действительно есть Родина и История, а у нас... У нас только «камни Европы».

— Да, конечно, я помню, «камни Европы»... Ты прав, — печально сказала Людмила.

— Прав, — сказал я. — Гоголь, Достоевский, Салтыков-Щедрин, не брать же в расчет таких патриотов, как Солоухин.

— А Пушкин? — наивно и жалобно спросила Людмила.

— Пушкин, — сказал я, — Тома... «Тристан и Людмила», «преданья старины глубокой». Ты думаешь, русской? Французской старины, — сказал я.

— Ты смеешься, — чуть не со слезами сказала Людмила, но она знала, что я не смеюсь.

— Нет, — сказал я. — Просто у нас нет старины, нет прошлого, у нас никогда ничего не было.

— Не было?

— Не было, — сказал я.

— Ничего?

— Ничего.

— Ты не веришь в Россию? — печально спросила Людмила.

— Почему же, — сказал я. — Не верю в историю. А Россия... Нет, я допускаю такую возможность.

— Только допускаешь?

— И этого много, но чтобы сделать тебе приятное...

— Мне жалко тебя, — вполне искренне сказала Людмила.

Вот женщины. Она согласилась со всеми посылками, а вывод...

— Ты тоже мне очень симпатична, — сказал я.

Я наклонился и поцеловал ее светлый затылок. Я опять почувствовал от ее волос тот слабый запах, но на этот раз я узнал его: пахло ладаном.

— Пахнет ладаном, — сказал я.

— Это от меня, — сказала Людмила. — Я была в церкви.

— В церкви.

— Я заказывала панихиду, — сказала она.

— Хм... Да. А что, он верил в Бога?

— Верил.

— Странно. Никогда б не подумал.

— Это то, что он был наркоманом?

— Да, все это...

— Тем не менее, — сказала она.

— А ты тоже веришь в Бога? — спросил я.

— Я грешница, — сказал Людмила.

— Значит, веришь, — вздохнул я. — Ну что ж, свобода совести, свобода вероисповедания.

— А ты не веришь?

Я пожал плечами.

— А почему? — спросила Людмила, как будто спрашивала не меня.

— Бога нет, — сказал я.

— Нет?

— Нет. Во всяком случае, здесь. У нас его нет.

— А где? — с обидой спросила она. — В Париже?

— Не знаю, где, — жестко сказал я, — «но здесь, по ту сторону буржуазного мира и его одобрений и отрицаний...» Это Ницше, — сказал я. — «По ту сторону Добра и Зла».

— Ты считаешь, что мы здесь по ту сторону? — спросила Людмила.

— Да, — сказал я. — Здесь ангелы без крестов.

— Мне страшно, — сказала Людмила. — Мне хочется бежать от всего этого. Спрятаться. Уехать и не знать.

Я не был уверен, что она связывает это с нашими богословскими рассуждениями, и поспешил конкретизировать ее идею.

— И правда, — сказал я, — почему бы тебе не уехать? Куда-нибудь, где ты была бы в безопасности.

— В Ольгино, — сказала Людмила и отпила вина.

— Красивое место.

— Да, — сказала она. — Особенно осенью. Где-то поближе к октябрю там все уже в палых листьях, и в хорошую погоду канавы полны прозрачной воды, а на дне все сплошь желтые, такие ясные листья. И земля... Упругая, черная, сырая... У нас там небольшой сад: несколько елей, кусты, а под окнами цветник. Представляешь, по утрам мокрые астры. И умывальник во дворе. Ледяная вода. Хорошо об этом думать в такую жару. Правда?