Борис Дышленко - Людмила

— А вместо тебя пришел Прокофьев, — грустно сказала Людмила.

Я подумал, что и здесь она опередила меня. Вот ведь, ни в чем не даст преимущества. Впрочем, я бы и не спросил.

— Я, пожалуй, была неправа, — сказала Людмила. — Он совсем не такой, каким хочет казаться. Правда, не знаю, поняли ли мы друг друга.

Я спросил, что за тема, если это не секрет.

— Секрет, — сказал она с каким-то странным выражением, но потом, увидев мой жест, сказала. — Все та же тема: причина сашиной смерти.

— Да, — сказал я, — Прокофьев знает об этом.

— Он боится за тебя. Вся эта история. Саша и все остальное. Он говорит, что ты ничего не знаешь. Не знаешь даже, что ищешь и в чем состоит преступление. Не знаешь, в чем заключается наибольшая опасность.

— Он знает? Пусть будет так добр, скажет — я тоже буду знать.

— Не сердись на него, — сказала Людмила. — Просто он боится за тебя. Он говорит, что ты на неверном пути, но на верном ты можешь сломать себе шею.

— Я не сержусь, — сказал я. — Я отлично знаю Прокофьева. Знаю, что это не тип «доброжелателя», но здесь... Я просто физически не могу не заниматься этим делом. Может быть, я им занимаюсь всю жизнь.

— Все та женщина, — сказала Людмила. — Та женщина в голубом берете.

Я молчал. Не знал, что на это ответить.

— Прокофьев говорил мне о ней, — сказала Людмила.

— Да, и что он сказал? — спросил я.

— Он сказал, что это просто наваждение. Он сказал, чтоб я не обращала на это внимания.

— Не обращай на это внимания, — сказал я. Я подумал, что это, и в самом деле, наваждение. Но голубой берет...

— Давай выпьем, — сказала Людмила.

— Твои успехи, — сказал я.

— Ты за мои успехи, а я за то, чтобы ты, наконец, нашел эту женщину в голубом берете. Как ее имя?

— Людмила, — сказал я, — но может быть, ее, и в самом деле, не существует. И потом...

Я хотел сказать, что мне не надо ее великодушной жертвы, но воздержался от этой грубости, да и подумал, что теперь, когда я знаю, что она замужем, может, и правда, не надо.

— Что? — спросила Людмила.

— Нет, — сказал я. — Просто она может быть и без берета.

Я взял бутылку, налил немного вина. Ей и себе. Распечатал новую пачку сигарет. Закурил. Молчали.

Людмила взяла со столика книгу, раскрыла ее.

— Что это? — с удивлением сказала она, увидев конверт. — Зачем это тебе?

Я улыбнулся на ее реакцию.

— Там бумаги, — сказал я. — Бумаги. Чтоб не помялись.

— Что за бумаги? — автоматически спросила Людмила и смутилась от своего вопроса. — О, извини.

Я провел пальцем по латинской надписи под хрупкой блондинкой:

— Секрет, — сказал я.

— Извини, пожалуйста, — повторила она.

— Нет, это название, — засмеялся я. — Это по работе. Так, письмо на завод, образец крючкотворства.

— Скажи мне, — спросил я, — что ты имела в виду, что имел в виду Прокофьев, когда сказал, что я на неверном пути, а на верном могу сломать себе шею?

— Это сложный вопрос, — сказала Людмила. — Я не знаю, хочешь ли ты мне помочь. Не знаю даже, хочу ли я этого.

— Я все время просто навязываю тебе свою помощь, — сказал я, — прошу о том же тебя, но ты почему-то — я догадываюсь, почему — отказываешься от сотрудничества. Если я на неверном пути, направь меня, а если ты за меня боишься, предостереги, скажи мне, где меня подстерегает опасность.

— Сразу же, — сказала Людмила, — на первом шагу.

— Интересно, — сказал я. — Значит, едва ступив на него, я сверну себе шею? Тогда чем же верен этот путь?

— Сегодня утром я поняла, что ты тот человек, который меньше всего заинтересован в истине.

— Так, — сказал я. — Почему? В чем причина такого разочарования?

— Это не разочарование, — сказала Людмила. — Наоборот. Я как раз боюсь, что ты согласишься.

— И это жертва? — сказал я. — Ты боишься, что я пожертвую своими интересами? Но раз уж у меня есть выбор, так позволь мне выбирать.

— В этой ситуации я отвечаю за тебя, так же как и за других, — сказала Людмила.

— А может быть, я все-таки сам отвечу за себя?

Она не ответила, из глубины посмотрела на меня.

— Ну!

— Ты даже не представляешь себе выбора, — сказала она.

— Что выбирать? — со злостью крикнул я. — Что ты имеешь в виду. Ты думаешь, мне придется выбирать между ней и тобой? Этого ты боишься?

— Нет, — сказала Людмила. — Это не тебе, это мне придется выбирать между ней и тобой.

Я вздохнул. Я счел бы это эмоциональным заявлением, но это было сказано без всякого вызова, и, скорее наоборот, с какой-то фатальной покорностью. Но ведь перед этим она говорила о моем выборе и о моей жертве — я так и не понял, что она имела в виду.