Борис Дышленко - Людмила

— Это тот закон, — горячо возразил я, — тот, который, в сущности не закон. Закон силы, где отдельная личность отдана на произвол большинства. Так не будет, — настаивал я. — Закон станет тем, чем он должен быть, законом слабых.

— Так должно быть, — сказал Виктор, — но так не будет больше никогда. Верно, закон защита слабого, но это там, где существует слабый и сильный. Там слабый требует гарантий своей безопасности и сильный вынужден их дать. Точнее, продать — ведь слабый кормит его. У нас не существует ни слабого, ни сильного: у нас один и все остальные. Ты же не можешь сказать, что один кормит всех остальных. За что же остальные, которые сила, дадут ему эти гарантии? Нет, закон в нашем обществе не продается.

И теперь я вспомнил одну юридическую формулу. В двух ее редакциях. Первая была: «Закон суров, но это закон». Она была слишком распространенной, и каждый-всякий мог воспользоваться ею. В наше время она сократилась и в устах того, кто ее применяет, звучит более конкретно: «Закон — суров». И я могу только повторить вслед за Виктором: «Цель закона — покарать жертву». Ведь все мы ходим с чувством преступления в душе и нам нужна кровь невинного, а не разбойника, иначе как мы почувствуем, что карающий меч миновал нас? Наверное, Виктор тогда высказал мне все это другими словами, а может быть, я вообще не так его понял, и речь шла лишь о том, что я не гожусь на роль прокурора, во всяком случае, такой, каким я в то время был, но в том разговоре он дал мне первый урок функциональной юриспруденции, объяснив, что при любых переменах закон неизменен: ведь суть перемен заключается не в том, чтобы прекратить произвол, а в том, чтобы обратить его на других. Закон все равно не карает преступника — он требует жертв. Личность, даже выбранная наугад, приносится в жертву стаду — такова формула справедливости. И, наверное, прав был доктор, когда говорил, что закон — это искусство, ведь искусство требует жертв. И действительно, искусство не может быть ни справедливым, ни объективным — оно должно быть выразительным. Но ты не подумай, что я возражаю против этой точки зрения, Людмила, напротив, я абсолютно принимаю ее. Но ведь я и тогда хотел совершить возмездие, только теперь я хотел бы отказаться от термина «справедливость».

Итак, закон был по-прежнему на стороне всех против каждого, но, говорю же, я тогда еще не понимал этого. Я думал, что время одно для всех и что на смену настоящему приходит будущее, а до того было прошлое, и я совершенно не брал в расчет, что это прошлое не мое. Я примитивно понимал развитие времени. Нет, на смену настоящему приходит прошлое, и никогда не стоит уповать на будущее, и если я считал, что возмездие уже возможно, нельзя было откладывать его, потому что, откладывая, всегда откладываешь в прошлое, в несостоявшееся. И зачем ждать, пока созреет ядовитый плод, если все равно собираешься его растоптать? Да, стоило мне тогда всерьез задуматься над словами Виктора. Вернее, я даже усомнился было тогда в своей затее, мне даже приходило в голову, что, может быть, мне стоило стать Робин-Гудом, и, поверь, у меня хватило бы решимости подняться по залитой ярким солнцем Каменной Лестнице и всадить все семь пуль из моего нагана в широкий торс Кипилы, и тогда можно было бы рассчитывать на громкий процесс, на котором судьи были бы поставлены перед выбором, перед принципиальным выбором, кого из нас считать правым, а не что делать со мной. Ты понимаешь, что вопрос был бы поставлен ребром, и на этот вопрос тогда им пришлось бы отвечать. Да, я был неправ: стоило всадить в Кипилу семь пуль и так стоило поступить каждому в тот исторический момент. Но серебряный стаканчик вырос из обрыва вместе с корнями засохшего дерева, и это случилось после моей болезни, после того, как я уничтожил один из двух оставшихся и обрезанных до размера увеличительного стекла снимков хрупкой блондинки, о которой мы с Прокофьевым точно так же не могли решить, кому из нас владеть ей, а это было тогда, когда Прокофьев с внезапно изменившимся лицом схватил меня за руку — кажется, он нашел выход из положения.

— Ты знаешь, ее похитили, — прошептал он.

— Как! — воскликнул я (настолько неожиданным было для меня это заявление Прокофьева), но это предположение как будто начинало что-то объяснять в поведении хрупкой блондинки.

— Но ведь она любит. Любит этого человека, — все еще держался я.

— Видимо, — сказал Прокофьев. — Да, — подтвердил он, но не знаю, кого он имел в виду.