Борис Дышленко - Людмила

Фокстрот «Блондинка» доносился теперь издалека, может быть, из ресторана «Магнолия», где я оставил эту пару, и я, все еще под обаянием ее размытой проволочной сеткой улыбки, поднимался по узкой, кривой набережной безымянной гальтской речонки, протекавшей на самом дне глубокого и широкого русла с выложенными булыжником стенками. По левую сторону за пышными зарослями лаванды шли один за другим небольшие эклектические особняки — таинственные резиденции зурбаганских богачей, и тяжелая кобура револьвера оттягивала мой пояс. Где-то на середине пути три или четыре бесшумных тени метнулись мне наперерез с узкого, длинного мостика. Резко остановившись, я пришел в себя. Я коротко отпрыгнул назад и встал в стойку. Четыре хулигана в клешах полукольцом наступали на меня из темноты. Я заметил светящуюся точку на широкой груди одного из подонков, и тут же он узнал меня.

— Ребята, это свой! — услышал я знакомый до омерзения голос. — Делов нет.

Я опустил руки, стоял, пока все четверо, довольно посмеиваясь, не сгрудились вокруг меня.

— Это свой, — с успокаивающим жестом повторил Кипила своим подонкам. — Хороший парень, боксер.

— Что, струхнул немного? — спросил он меня, растянув в людоедской улыбке свой безгубый рот.

Я ничего не ответил ему, прошел по узкому деревянному мосту на другой берег речки и продолжал свой путь уже по той стороне. Мои руки дрожали от пережитой опасности и возбуждения. У одного из подонков я заметил на руке свинцовый самодельный кастет. Я знал, что одному парню недавно сломали челюсть кастетом и распороли брюки — не этот ли? Мрачная гальтская действительность напомнила мне Сигнальный Пустырь [5] Трущобный район в повести А. Грина «Золотая цепь». Жители этого района отличаются невежеством и ненавистью к чужакам. из «Золотой цепи», но ничего яркого и увлекательного не было и на другом берегу. Да и другого берега тоже не было.

Мне и теперь до конца не понятно, для чего все это делалось. Да, со временем стало ясно, что это точно была идеологическая диверсия, более того, она так и называлась в те времена в газетах, журналах и низкопробных романчиках про шпионов и их наемников-стиляг. Но ведь на самом деле не было никаких шпионов, во всяком случае, таких. Это было чистое вранье, но ведь была же в этом какая-то цель? Неужели кто-нибудь из этих тупиц уже тогда видел, во что это впоследствии разовьется, неужели они уже тогда видели в этом проникновение буржуазной идеологии, ныне завладевшей нашим обществом целиком? Нет, это просто была жлобская ненависть жителей Сигнального Пустыря ко всему, что не похоже на них. Система нивелирования работала бессознательно, инстинктивно и поэтому безошибочно. Зачем? Затем же, зачем много позже была произведена утилизация Грина: затем, чтобы во всем мире окончательно восторжествовала справедливость, пустырь; чтобы жизнь была как можно более серой и скучной, чтобы не было ярких впечатлений, чтобы не оставлять следов, потому, в конце концов, что это так важно, чтобы никто ничего не запомнил.

Незадолго до моего отъезда Виктор позвал меня покурить с ним на террасе.

— Послушай, — сказал он мне, когда мы уселись с ним напротив друг друга на невысоких деревянных табуретках, — подумай хорошенько: зачем ты едешь в Ленинград?

— Разве ты не знаешь? — сказал я. — Пришло время. Все теперь возможно для меня. Я еду учиться. А главное, что пришло время.

— Оно пройдет, — сказал Виктор, — в твоей жизни оно пройдет. Потому что это твоя жизнь и твое время. Только твое, а ты думаешь, что оно одно для всех. Для тех, кто прожил свою жизнь, для тех, кого уже нет, какое для них время?

Да, Людмила, у каждого человека свое время, не то, которое у других, но тогда я еще не понимал этого. Если бы я понимал это тогда, может быть, и с блондинкой в голубом берете было бы все по-другому. Но тогда разговор шел не о блондинке — Виктор вообще не знал о ней.

— Ты хочешь дать им справедливость, — сказал он. — Это справедливость для тебя — для мертвых нет справедливости. Для любого, у кого отняли его время, ее нет. Даже для таких, как я.

— Я хочу наказать, — сказал я. — Я хочу быть прокурором.

— Это другое дело, — сказал Виктор, — но оно тоже не твое, потому что и ты пострадал. Думаешь, это случайность? Нет, судьба создает человека. Посмотри на себя: кто ты?

— Кто я? — спросил я.

— Ты жертва, — сказал Виктор, — так уж случилось, и смотри, чтобы не случилось иначе. Потому что тогда ты будешь с ними, с теми, кого ты больше всего ненавидишь. Ты же знаешь, прокурор не обвиняет по своим личным мотивам, прокурор представляет закон. Справедливость не возмездие. Если ты хочешь мстить, бери револьвер и мсти. А закон... Разве ты не видишь, закон карает жертву.