Борис Дышленко - Людмила

Ты спросишь меня, почему я молчал? Почему я не выступил против него, против всего этого стада, Людмила? Страх. Тот самый Страх, о котором я тебе говорил, тот, от которого волосы шевелятся на голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, — тот страх, который создал меня таким, каков я есть.

Нет, я не боялся физической расправы. Я не подлизывался и не сдавался им, когда еще в первые годы они систематически преследовали меня, но тогда же они однажды заставили меня испытать настоящий страх, тот, с которого все и началось, который с тех пор так никогда и не проходил. В тот день они почему-то оставили свои насмешки и придирки и были неожиданно ласковы и дружелюбны со мной. То тот, то другой (их было человек шесть самых отъявленных головорезов в классе) подходили ко мне, интересовались чем-нибудь или предлагали мне свое заступничество перед другими такими же подонками — их внимание чрезвычайно льстило мне. Простодушно я не подозревал в их поведении какого-нибудь подвоха, я только боялся потерять их так неожиданно появившееся расположение. После уроков они стали зазывать меня прогуляться с ними на Нахаловку, ничем особенно не мотивируя своего приглашения. При этом они как-то странно переглядывались и пересмеивались, и это немного насторожило меня, но я боялся обидеть своим недоверием только что обретенных друзей и пошел. Мы стороной обогнули мой дом, чтобы Виктор или его жена не задержали меня, перешли деревянным мостиком через ручей, миновали Нахаловку, прошли небольшой, редкий лесок из осиновых и ольховых деревьев (была зима — самое скучное и сиротливое время в нашем городе) и оказались на пустом, поросшем сухой травой склоне холма. Было безоблачно, но день был какой-то безжизненный и неприятный, и трудно было найти такое скучное место в живописном Гальте, и прогулка несмотря на любезность и подчеркнутую предупредительность моих друзей не доставляла мне удовольствия. Здесь, на склоне этого пустынного холма, мы присели, подложив под себя свои портфели, мои друзья не разговаривали между собой. Кто-то предложил закурить, дали и мне. Я, чтобы не обидеть друзей и не быть маменькиным сынком, закурил тоже, хотя до этого никогда не курил. Я заметил, что отстал Кочумаров, и спросил, где он. Кипила ответил, что он сейчас придет и отвернувшись, ухмыльнулся своей широкой и плоской рожей, но я заметил его улыбку. Я почувствовал, что что-то готовится. Я встал и заторопился, говоря, что мне пора, что меня ждут дома к обеду, что без меня ни за что не начнут и мне попадет за то, что я всех задержал. Мои товарищи стали меня удерживать, обещая, что вот сейчас, через каких-нибудь пять минут мы пойдем все вместе и мне не стоит так беспокоиться, мол еще рано, и мои родственники все равно не станут морить меня голодом, и зачем я обижаю своих друзей, которые так хорошо ко мне относятся, и последнее было основным доводом, отчего я продолжал топтаться в нерешительности, уже вполне понимая, что они неспроста меня сюда привели, и понимая также, что они теперь ни за что не отпустят меня, даже если им придется удерживать меня силой, но все еще надеясь, что так обойдется, и не решаясь бежать, чтобы не обидеть их.

В это время снизу, со стороны Нахаловки показался Кочумаров. Он почти бегом, запыхаясь, поднимался к нам по склону холма и на его мерзкой, порочной физиономии мне показалось какое-то одновременно и торжествующее, и виноватое выражение. Через плечо он тащил брезентовый солдатский мешок. Я оглянулся на своих друзей и внезапно увидел то, чего до сих пор не замечал, вернее, видел, но как-то не придал этому значения, вернее, даже сразу заметил и тогда же подумал, для чего бы это, но почему-то забыл. Это был врытый в землю кусок не слишком толстого бревна высотой чуть побольше метра. Сейчас этот столбик как-то сразу связался для меня с тем мешком, который Кочумаров нес через плечо. Я начал отступать вниз, но сзади уже стояли двое из кипилиной свиты. Кочумаров наконец оказался среди нас и, запыхавшись, опустил на землю мешок, который вдруг зашевелился и оттуда раздалось страшное, утробное кошачье мяуканье. Я вспомнил, что незадолго до этого в классе Кочумаров, задыхаясь от садистского восторга, рассказывал одноклассникам, как он повесил кошку. Я вспомнил, как они потом смеялись над моей реакцией на его рассказ. Я бросился к мешку, чтобы развязать его и выпустить кота, который там находился. Я рассчитывал схватить мешок и бежать от них, по пути развязывая его, но я только и успел, что броситься. Сейчас же товарищи Кипилы схватили меня. Я отбивался. Втроем мы упали и покатились по склону. Я не умел драться, я, как звереныш, кусался и царапался, но они не били меня, только выкручивали руки и удерживали. Они подняли меня и, продолжая заламывать руки, принудили сделать несколько шагов вперед. Кочумаров с Кипилой возились вокруг столба, привязывая к нему серого в темную полоску кота, который вырывался и выл. Я дернулся снова, но острая боль в плече заставила меня остановиться. Я стал кричать, я называл их бандитами и фашистами, но они только смеялись надо мной, в то время как Кипила с Кочумаровым продолжали делать свое дело. Под котом появилась куча хвороста. Привязанный, он то начинал дергаться и орать, то опять затихал. Эти подонки, изодрав на куски мою тетрадь, подложили под хворост мятые бумажки и разожгли костер. Я услышал глубокий, невыносимо громкий вой кота. Кипила ударил меня по лицу и потребовал, чтобы я смотрел, но я не смотрел. Потом я почувствовал острие ножа у горла. Один из подонков приставил его к моему горлу, чтобы заставить меня открыть глаза и, возможно, он войдя в садистский раж, прикончил бы меня. Я открыл глаза, но даже не потому, а не знаю, почему. Я увидел, как животное бьется в дыму и пламени, не переставая истошно выть. Он плакал, плакал настоящими слезами... Запах горелого мяса донесся до меня. Подонки столпились вокруг меня. У все у них были такие же плоские и широкие морды, как у Кипилы, вернее, у всех у них были кипилины морды. Они обступили меня со всех сторон. Это была первородная ненависть, абсолютная ненависть, Людмила, и страшнее мне в жизни не было никогда. И никогда с того самого момента этот страх уже не проходил. Иногда в болезни или в напряжении, в минуты упадка или во сне он выходил наружу, обволакивал меня, сковывал меня по рукам и ногам, чтобы отступить в минуту реальной опасности или угрозы, потому что реальная опасность это просто задача, — но тот страх, он всегда со мной, он стал мне дорог, как единственное доказательство моего существования, и подлинность происходившего со мной я проверяю только присутствием этого страха. Если при воспоминании о прошлом волосы шевелятся на моей голове и холодный пот проходит сквозь тело и руки падают, отяжелев, и прекращается время и наступает вечность, значит, все это правда. Проклятое прошлое, оно всегда со мной — я не расстанусь с ним никогда. И этот страх, Людмила, он создал меня таким, каков я есть, и поэтому в мире все всегда ранило меня и никогда не было ничего, что бы не ранило.