Борис Дышленко - Людмила

Гражданские права, гуманизм, свобода печати — все это (прости мне этот трюизм, но я не подписался говорить только оригинальные вещи), все это просто слова. В устах политиков они потеряли свой собственный смысл. И когда один высоконравственный демократ поддерживает самый кровавый из когда-либо существовавших режимов, другим солидарным с ним демократам вовсе не нужно поддерживать этот режим — им достаточно просто повторить эти слова.

И я не понимаю, почему безнравственно есть людей в Иране, но можно их есть в Камбодже. Это потому, что Иран поссорился с Америкой? Или, может быть, потому, что в Камбодже нет нефти? А вернее всего, потому, что Камбоджа противостоит враждебному демократам Вьетнаму. Я ж говорю: они до сих пор бродят стадами, Людмила, и пока они бродят стадами, человека можно будет есть любому, кто в это время будет на их стороне. И поэтому я не верю в слова: «гражданские права, свобода, гуманизм». Тот, кто произносит их, всего лишь выражает солидарность с демократами, а следовательно, с теми, с полпотовскими людоедами и палачами. Я говорил тебе, только делами можно выразить свои подлинные чувства и убеждения: если ты ненавидишь преступление, ты должен стать его жертвой; если чувствуешь боль, ты должен быть раненым или убитым; а если ты осознал себя как личность — сжаться в комок и молчать.

Так я и сделал, когда маленькие подонки обозначили меня. Но они росли вместе со мной и были не глупее, а, пожалуй, умнее меня. Они знали, чего хотят — они хотели быть все вместе. И для этого у них были свои слова, и это были обыкновенные слова, но всегда это был их жаргон, выражающий их солидарность и поддержку друг другу. Вот так они поддержали Кипилу, этого мерзкого подонка, который даже им внушал отвращение. Но он, как никто, умел разговаривать на их языке.

Что такое жаргон, Людмила? По-моему, вовсе не набор безобидных эвфемизмов, возникающий из потребности освежить ставшую пресной речь, — особый язык из намеков и недомолвок, язык, в котором слова и даже понятия приобретают иной, иногда обратный смысл. Когда-то мне пришлось несколько месяцев работать на киностудии, и я настолько привык к тамошней обстановке, что уже не только разговаривать, и думать стал на их языке, так что однажды, проезжая в автобусе по площади мимо нелепого сооружения из орудий производства, я про себя заметил, что за молотом в кадре две отличные девицы — им неплохо бы «дать эпизод». Прежде я сказал бы просто «трахнуть», но теперь подумал «дать эпизод», имея в виду то же самое. Но то же имеет в виду и любой ассистент режиссера, и ему понятно было бы, о чем я говорю. Это простой и даже смешной пример, но если бы юристы говорили на юридическом языке, а не на языке юридической Среды, я думаю, не появилось бы такого циничного отношения к Закону. Однако в том-то и заключается профессиональный язык, Людмила, что это не перевод с обычного человеческого языка. Он развивается по своим законам, и уже в нем развивается твое мышление, когда ты усваиваешь его, — здесь-то и находится западня. Я же говорил: сжаться в комок и молчать.

Вот так же и школьный язык. Школа готовит нас к жизни, она дает нам необходимые знания, прививает нам высокие гражданские чувства и добродетели, а главное, развивает в нас способность к коллективному мышлению, вернее, к коллективной воле, потому что мышление коллектива есть воля, и язык коллектива есть выражение воли — не разума. И я понимаю правоту своих товарищей — они никогда не лгали. Сегодня они могли смеяться над моей наивной верой в Карацупу или над моим пионерским патриотизмом, а завтра тем же патриотизмом колоть мне глаза. Это не важно, что они говорили противоположные вещи, они все равно не лгали. Ведь каждый раз, что бы они не говорили, их слова выражали вовсе не тему сегодняшнего дня, а нечто более общее, постоянное, одну и ту же идею — их волю, их стремление существовать вместе. При всей разнице их личных интересов, но вместе и всегда против одного. И вместе они хотели строить свое будущее. Каждый — свое. Я, педантично привязываясь к словам и понятиям, не понимал и не чувствовал их бессознательного языка, я был для них глухонемым, Людмила, и, честно говоря, мне жаль, что я действительно не родился глухонемым.

Кипила был экстремально среден. Прости мне этот оксюморон, но не идеально, а именно экстремально. Я хочу сказать, что он был экстремистом середины, он ненавидел всякое проявление индивидуальности, откуда бы оно не происходило, — он был прирожденный вождь. К тому же он превосходил всех моих товарищей своей тупой первобытной хитростью и крайним до отрешенности цинизмом, который, как это мне ни казалось впоследствии странным (ведь это выглядело даже, как проявление индивидуальности) никого из моих одноклассников, исключая Прокофьева, не оскорблял. Много позже я понял, что все его гадости, как бы удивительны и извращены они ни казались, были обращены к стадному инстинкту. Это коллективный дух, заранее точно угаданное одобрение вдохновляло его, когда он исподтишка рыболовным крючком прикрепил использованный презерватив к юбке молоденькой преподавательницы английского языка, насколько я помню, хрупкой блондинки. Та так и не заметила ничего до конца урока, так и продолжала расхаживать по классу с этой пакостью на юбке под мерзкие перешептывания и вожделенные смешки недозрелых подонков, а на следующий урок английского к нам пришла уже другая преподавательница. В период полового созревания (оно у него началось раньше, чем у других, поскольку он был второгодником) он, сидя на задней парте, откуда его из-за этого потом пересадили на первую, учил онанировать своего прихлебателя Кочумарова, малого с носом алкоголика и краснотой вокруг губ. (Впоследствии этого Кочумарова расстреляли за групповое изнасилование и убийство — этот подонок в своей гнусности не сумел удержаться в рамках закона.) Помню звук пощечины, раздавшийся во внезапно наступившей тишине. Кипила стоял за партой перед столом. Я видел его розовый, толстый затылок и лицо учительницы, которое медленно краснело. Она схватила классный журнал и изо всей силы швырнула его на стол и, повернувшись, быстрыми шагами вышла из класса. Это была Ольга Петровна Иверцева (видимо, однофамилица художника), преподавательница логики и психологии из старших классов (тогда изучались эти предметы), но у нас она вела русский язык и литературу, замещая повесившегося Думанского (я как-нибудь расскажу об этом). Это была, наверное, молодая, очень красивая и элегантная по тем понятиям женщина, вдова погибшего на войне офицера. В отличие от большинства преподавателей, бывших заочников, она была интеллигентна. Кипила распустил по школе слух о том, что она отдается директору прямо в его кабинете и по этой причине (всем тогда это казалось убедительным) не носит нижнего белья. В своей мерзкой отроческой похоти он и сам в конце концов уверовал в свою басню. Когда его пересадили на первую парту, он воспользовался этим для того, чтобы на уроках русского языка при помощи зеркальца, привязанного к ботинку, заглядывать ей под юбку. Пощечина, услышанная мной, была ответом на его подлый трюк. Весь день Кипила продрожал, ожидая продолжения, но Ольга Петровна, по-видимому, ничего никому не сказала.