Борис Дышленко - Людмила

Тем не менее я совершенно не понимаю, каким образом этот журнал уцелел. Он был уничтожен, изрезан на кусочки; то есть те фотографические репродукции с него, но это все равно. Я думаю, ты солгала мне. Ты добивалась совсем другого, Людмила. Мне кажется, ты хотела проверить меня: так ли на самом деле я оскорблен. Но тогда, в тот момент, я не подумал об оскорблении, мне показалось, что я предан. Я был предан, Людмила, но, как оказалось, ни одним из вас. Ты воткнула сигарету в лицо женщины на обложке; собственно, даже не на обложке, а на первой странице, которая одновременно была и обложкой. На следующем листе тоже остался коричневый кружок, но он прошел мимо и оказался на фоне, на голубоватой стене дома, рядом с окном; а уже на следующей странице осталось только желтое пятно, но оно не мешало. Больше не было никаких повреждений на этом журнальчике. Он маленького формата, такой, чтобы его можно было носить в кармане пиджака (продукция для мужчин), но поместился бы и в дамской сумочке, и в конверте с надписью «SECRET», или в томике Грина, все равно в каком.

Но все это — говорю же — относилось к прошлому или к будущему, Людмила, — стоило ли по этому поводу переживать? Я просто не успел тебе рассказать. В те годы, но в те годы тебя еще не было там, Людмила. Или вообще тебя не было там. И все же твои загорелые лопатки... И солнечные блики в твоих волосах... И улыбка, которая сходит с лица... И, наконец, серебряная капля, скатившаяся с твоей ладони в траву. Эта серебряная капля, она могла бы быть золотой. Но тогда я не понял этого, Людмила. Я просто не обратил на это внимания тогда. И это — все твоя улыбка, которая сходит с лица. Это — твоя улыбка.... Если бы я понял тогда, если бы я заметил это, тогда бы не случилось того, что случилось. Ряд случайностей, вторгшихся в нашу жизнь, вклинившихся между нами, — они, как холодный луч, покрывший измену, когда мы поверженными врагами, обессилев, лежали рядом и оба были обнажены.

Как делается любовь? Любовь обыкновенно делается в Гамбурге и прескверно делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимания Англия. Делает ее хромой бочар, и видно, что дурак, никакого понятия не имеет "о любви". А, кроме шуток, она делается в Гамбурге и в Стокгольме, и в Копенгагене, в специальных заведениях, оборудованных необходимой техникой, и это любовь высшего качества, с гарантией от душевных и венерических болезней. Так и говорят «to make love», потому что пристойного названия пока не удалось подобрать. Для этого нужна традиция, а откуда она возьмется? Любовь дело новое, еще не устоявшееся. В старину в России существовали такие слова, но тогда любовь еще не стала культурно-массовым явлением, и поэтому те слова, как не выражающие сути, считались неприличными. А в двадцатом веке, превратившись в риторические фигуры, они вообще перестали что-либо выражать. Мы постоянно слышим их на улице, в магазине, в трамвае и при этом никогда не наделяем их первоначальным смыслом — они так же бесполезны, как и безвредны и употребляются для заполнения речевых пустот. В тех же городах и странах, где любовью занимаются профессионально, там до изобретения подходящего термина пользуются английским эвфемизмом «to make love».

Это явление иногда документируется со скрупулезной точностью при помощи современной фото и киноаппаратуры, но всегда трудно бывает установить: что для чего совершается. То есть документ ли создается ради любви, ради того, чтобы увековечить ее, или наоборот, любовь делается для документа, потому что, если вам говорят: опустите руку — она закрывает грудь, — то можно ли считать это документом? С другой стороны однажды не то в "Плэйбое", не то в другом такого же направления журнале, я прочел интервью с одной супружеской парой, которая зарабатывает на жизнь и учебу (они студенты какого-то университета) тем, что позирует для порнографических изданий. Они утверждали, что любят друг друга и то, что они проделывают перед камерой, тоже любовь. У меня нет оснований не доверять этим людям. «То, что делается ради любви, происходит вне сферы добра и зла». И у меня нет оснований не доверять Ницше — я сам в этом уверен.

Но потом эти документы размножаются многотысячными тиражами, и каждый желающий может купить и удостовериться в том, что у них все без обмана: они любят друг друга и у них все было. «Вне сферы добра и зла», — говорит Ницше. Вот видишь, в этом не было ни хорошего, ни дурного — просто совершается действие, не имеющее моральной оценки. Там существует только рыночная стоимость — может быть, она определяет любовь? Но что же все-таки продается? Образ или тело? Ведь там, в том обществе, в обществе свободного рынка, как это ни странно, не продают и не покупают душ. Просто у них нет такого понятия. У нас? У нас оно когда-то существовало. Но не думай, что это ностальгия, Людмила. Отнюдь нет. В старину у нас точно существовал этот термин, и тогда души вполне буквально продавались и покупались. Количеством душ даже определялось положение в обществе — тогда человек мог быть оценен по достоинству. Вот откуда возник феномен русской души. Здесь нет никакой загадки, Людмила, — просто рабство в России издавна определялось понятием души. Что касается Западного общества, то оно — мы знаем — бездушно. И за отсутствием души продается образ, и можно сказать, что тело отдается на поругание журналам, на поругание взглядам. — Ну и что? Что хуже, Людмила? Тело, отданное на поругание журналам, или душа отданная на поругание телу — выбирай.