Харуки Мураками - Ускользающая метафора

— Я не могу ее найти, — сказала Сёко Акигава.

— Не можете найти?

— Ее нигде нет.

— Как долго? — просил я.

— С утра сказала, что пойдет в школу, — и, как обычно, вышла из дому. Я хотела ее подвезти, а она: «Пройдусь пешком». Ей нравится ходить пешком, а ездить на машине она особо не любит. Если почему-то она опаздывает, я ее, конечно, отвожу, но обычно она спускается с горы, потом садится на автобус и едет до станции. И утром, как обычно, вышла из дому в половине восьмого.

Проговорив все это на одном дыхании, Сёко Акигава умолкла. В трубке послышался глубокий вдох. Я же меж тем осмыслил полученную информацию. После чего Сёко Акигава продолжила:

— Сегодня пятница, и Мариэ в этот день после школы сразу идет в изостудию. Обычно к концу урока я приезжаю на машине встретить ее. Но сегодня она сказала, что встречать не нужно — она и вернется домой на автобусе, поэтому я никуда не поехала. Все равно, что ей ни говори, она бы не послушалась. Обычно в таких случаях она возвращается домой примерно в семь — половину восьмого, и мы садимся ужинать. Но сегодня она не вернулась ни к восьми, ни к половине девятого. Я начала переживать, позвонила в изостудию и попросила дежурную проверить, приходила Мариэ или нет. Та выяснила и ответила, что не приходила. Тогда я не на шутку встревожилась — уже половина одиннадцатого, а она еще не вернулась. И даже не позвонила. Вот я и решила уточнить — возможно, вы что-нибудь знаете?

— Где может быть госпожа Мариэ, я понятия не имею, — ответил я. — Когда я вечером пришел в изостудию — заметил, что ее нет, и немного удивился. Раньше она не пропускала занятий.

Сёко Акигава тяжко вздохнула.

— Брат еще не вернулся, и когда будет дома — неизвестно. Дозвониться до него невозможно. Я даже не знаю, вернется он сегодня или нет. Я здесь одна и совершенно не знаю, что мне делать.

— Госпожа Мариэ утром ушла в обычной школьной одежде? — спросил я.

— Да. Надела форму, взяла сумку через плечо. Все как обычно — жакет, юбка. Но была она в школе или нет, я пока что не знаю. Уже поздно, и спросить не у кого. Думаю, в школу она все-таки ходила. Если бы она прогуляла занятия, из школы должны были сообщить. Денег у нее — сколько нужно только на один день. Сотовый мы ей даем, но он выключен. Она вообще не любит носить с собой телефон. Сама иногда звонит домой, но потом обычно его выключает. Постоянно предупреждаю, чтоб не выключала, на всякий случай, но она меня не…

— А раньше такого не бывало? Чтоб она задерживалась допоздна?

— Чтобы так долго — впервые. Мариэ же очень надежная — всегда серьезно относилась к учебе, а близких подруг у нее нет. Нельзя, правда, сказать, что она любит школу, но то, что она обещает, — выполняет твердо. В начальных классах ей даже грамоту дали за примерную посещаемость. Так что в этом смысле она очень добросовестная и после школы всегда сразу возвращается домой. Нигде не слоняется.

Похоже, тетя совершенно не подозревала, что Мариэ по ночам часто покидает дом.

— Сегодня утром в ее поведении не было ничего необычного?

— Нет, утро как утро. Все как обычно. Она пьет молоко, съедает тост и выходит из дому. Завтрак ей готовила я, как всегда. Сегодня она, правда, почти не разговаривала, но так с нею иногда случается. Временами как начнет болтать — не остановишь, но обычно даже ответа от нее не дождешься.

Я слушал монолог Сёко Акигавы, и меня охватывало беспокойство. Время близилось к одиннадцати, вокруг, разумеется, темень хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучами. Что же случилось с Мариэ Акигавой?

— Подожду еще час — и, если с ней не удастся связаться, позвоню в полицию, — сказала Сёко Акигава.

— Пожалуй, так будет лучше всего, — сказал я. — Если я чем-то смогу вам помочь, не стесняйтесь. Поздно, не поздно — не имеет значения.

Сёко Акигава поблагодарила и положила трубку. Я допил остаток виски и вымыл на кухне бокал.

Затем пошел в мастерскую. Включил все лампы, и комната ярко осветилась, а я опять взялся разглядывать начатый «Портрет Мариэ Акигавы», еще стоявший на мольберте. Еще несколько мазков — и картина готова. На ней — должный облик тринадцатилетней молчаливой девочки. Но не только ее внешний вид. Еще на холсте присутствовали несколько важных деталей, незаметных для глаза, но именно они наполняли все ее существо. Выявить то, что скрывается от взглядов, и передать в иной форме то послание, какое несут эти детали, — вот чего я добивался в своих портретах (правда, конечно, это не касалось коммерческих работ). В этом смысле Мариэ Акигава была для меня очень интересной моделью. В ее облике, подобно картинам-обманкам, скрывалось множество разных намеков. И вот она неизвестно куда подевалась — будто сама растворилась в такой обманке.