Дмитрий Пригов - Мысли

А тут ходит среди нас Бунимович, который может и должен служить нам (не в смысле, что он что-то нам должен, а в фигуральном в смысле, это мы скорее должны) эдаким если не образцом (в смысле, укором), то хотя бы примером для пристального внимания и изучения на предмет рассмотрения нового образа, имиджа поэта-литератора-деятеля культуры (а у него, Бунимовича, культурно-организаторская деятельность получается весьма легко, органически, весело и обаятельно, как ни у кого из доселе мной встречаемых) нашей предстоящей новой культуры (если она будет, если она будет новой, то есть иной, если она будет новой в предполагаемом нами смысле).

То есть если не основным, то первым бросающимся в глаза признаком является смена Учительской позы на учительскую, профессорскую позицию. Именно долголетняя служба г-на Бунимовича (и успешная, предельно успешная, насколько могу судить по отзывам со всех сторон), работа учителем, легкое, чистое и охотное идентифицирование себя с этой позицией — в обществе, и дает возможность весьма значимого сопоставления с распространенным в западно-ориентированной культуре (в отличие от образа поэта как личности исключительной и провиденциальной в культурах архаизированных) типом литератора-интеллектуала, чей интеллектуализм подтверждается и реализуется в конституированной для сего зоне университетско-академической. Преподаватель, профессор — представитель литературного истеблишмента, оппозиционного власти (в отличие от нашего, сросшегося с ней либо претендующего на нее, власть — в самом широком смысле, от политической до духовной), противостоящего рынку бестселлеров, а также естественно образующемуся и все время трансформирующемуся и исчезающему андеграунду — как нечто стабильное, социально явленное, нормативно-ориентированное и креативно-институционализированное. Его противостояние рынку и власти весьма показательно на фоне нынешних страстей, когда поэты наши с одинаковым азартом бросаются в политику и книгоиздательский и прочий рынок.

Я не говорю здесь непосредственно о стихах (не потому, что предмета нет, но потому что предмет моих рассуждений, извините уж, да извинит меня и Евгений Абрамович! — Интересно, извинить его! — Ну, Евгений Абрамович, я же, как это говорится, не против! — Не против чего? — Не против стихов! — А против чего? — А против как бы этого! — Чего? — Да я не против ничего! — Тогда ладно). Я говорю здесь, пытаюсь говорить о позиции и позе, утверждающейся в системе социокультурных отношений и понятий, и о сознательном принятии их или ее, что в наше время превалирующей ценности чистоты литературного и квазилитературного поведения и жеста в заранее осмысленном и сознательно принятом (на время ли? навсегда ли? попеременно ли?) пространстве не менее важно (а в пределах нынешнего артистического сообщества — так и более!), чем результаты его обживания и проживания в нем — собственно, тексты, хотя, конечно, и они приятны, важны, волнуют душу нашу, подвигают на переживания, сопереживания и всякое такое — отчего же, и они важны, я не против, как я люблю говорить, ничто естественное в этом мире не позорно.

Так что — присмотритесь к Бунимовичу.

А тем, кто хочет жить и страдать, мучиться и мучить, вдохновлять и потрясать, и вести за собой народы, — тем придется (на их же счастье, поверье, хотя, конечно, может быть, и на наше грядущее несчастье, да что уж тут поделаешь с исторической необходимостью — она мать всех наших страданий и мучений — за то, собственно, и любим!), им придется уйти в политику, в массы и в религию.

Под талантом, как правило, понимают, принято понимать, некую природную, как бы даже телесно-соматическую склонность, умение, удачливость в данном роде деятельности. Однако же представляется (особенно в наше, гораздо более рефлективное и культурно-поведенчески отмеченное время), <���что> талант обнаруживается как некая сумма «талантов», в разной степени могущих быть выраженными в традиционных культурно-эстетических и социокультурных терминах. Ну, если уж очень и очень условно, то, естественно, во-первых, тот первичный талант, дар, склонность (открывающийся в раннюю пору юности); затем дар роста (все время обнаруживая отстающих, остающихся в прошлом героев первых опытов, юношеских объединений, институтских лидеров); дар выживания (знакомый нам по: жаль, талантливый человек был да спился; или: жизнь заела; или: жена (муж) сгубила); дар обретения культурной вменяемости (свидетельство уже определенной неотменяемой, необратимой зрелости, требующей немалых интеллектуальных и рефлективных усилий); дар обретения собственного, моментально угадываемого голоса-интонации (удел весьма немногих); и уже вершащий дар, превышающий это определение, дар быть законодателем моды, культурным лидером, основателем школы, течения, направления (я не упоминаю про амбиции, да и порою реализации претензий быть духовным учителем и водителем народных масс).