Геннадий Руденко - Чабанка

Мы полезли в вагон, в нос сразу ударила страшная вонь — смесь запахов сотни немытых тел, грязных носков, смрада неубранных туалетов, сероводорода варёных яиц, лука и плотного перегара. Мы прошли по вагону, вагончик был похуже чем тот, в котором я ехал сюда. Света не было, но и того света, что бил в окна, было достаточно, чтобы убедиться — ни одного свободного места нет. Я уже целый день провёл в общем вагоне, если теперь предстоит ещё и бессонная ночь в тамбуре… Решил идти к проводнику. Мы начали пробираться назад сквозь баулы и тела с прикованным ко мне Узким в начало вагона.

— Уважаемый, нам места нужны.

— Я же сказал, мест свободных нет, — проводник дыхнул на меня всем букетом вагона, разве что запах перегара был замещён ароматом свежепринятой буряковки.

— Нам положено.

— Ух ты, наглец какой! Постыдись. Здесь люди пожилые без мест, а ты молодой. Постоишь.

— Мы не можем стоять.

В доказательство своих слов я поднял руку, желая продемонстрировать браслеты. Это произвело впечатление. Проводник забегал, причитая:

— Ох, ты, Боже мой! Как же это так? Такой молодой. Эй, товарищи, а ну подвигайтесь, место ещё одно надо.

Люди недовольно ворчали, но двигались, видно проводнику ведомы были секреты, как управлять трехмерным пространством. Вскоре он позвал нас:

— Э, солдатики, идите сюда. Инвалид пусть здесь сядет, а второй — вон на боковом.

— Какой инвалид, батя? — до меня дошло, что это он в темноте только перчатку черную на руке моей разглядел, а браслет то и не увидел, — Нам два места рядом надо, преступника я везу.

Я потряс поднятой рукой, за моей рукой тянулась и рука Узкого. Наконец все увидели, что мы в наручниках. Люди запричитали, забеспокоились и места нашлись сразу, мы сели рядом. Удивительно, но за всё это время, прошедшее с нашей встречи в «собачнике», Узкий не сказал и пяти слов.

Поехали. Спать ещё не хотелось, но хотелось курить. Когда ситуация в вагоне с местами полностью устаканилась, я дёрнул чухонца на перекур. За нами в тамбур пошёл парень, едущий в нашем же купе. Я насторожился, ведь доброхотов в мире навалом, решит сейчас освободить узника совести, что я буду делать? Но оказалось все с точностью до наоборот — в тамбуре, закурив, парень сразу предложил мне:

— Старшой, а давай отмудохаем эту суку.

— Чего это? — поперхнулся я дымом от неожиданного предложения.

— Ненавижу я их всех!

— Кого это — всех?

— Да, гадов этих. Что он натворил, что ты его конвоируешь, земеля?

— В бегах боец. Служба задолбала, вот и сорвался.

— А-а, служба не нравится! А по ебальничку нравится?

Он встал напротив Узкого, готовый в любой момент того ударить. Мой бегунок распластался по холодному пластику стены.

Я понял, что надо менять тон общения, иначе случится беда.

— А ты с каких будешь? Обзовись.

— А? — он с недоумением повернулся ко мне.

— Говорю, чего быкуешь? Ты кто по жизни?

— Я в конвойных войсках служил. Знаю этих пидоров. Ненавижу!

— За базаром следи. А понты свои гнилые для дома побереги, друзей в пивнухе напрягать будешь.

— Так ты тоже из этих?! Слышал я, что там у вас в стройбате зек на зеке.

Он смачно сплюнул на окурок и ушёл в вагон. Когда вернулись мы с Узким, парня в нашем купе уже не было. Мне даже удалось вздремнуть под утро. Хорошие наручники Дубовый смастерил.

Так как, в связи с побегом, роту уже две недели не выпускали в увольнение, ребята встретили утром наш приезд довольно радостно. «Обрадованный», что моя поездка прошла «удачно» и книг по объективным причинам я не купил, Корнюш приказал Васькину и Ибрагимову отвести Узкого в умывальник, типа, умыться. Умыли его там, конечно по полной программе.

Когда удалось остановить кровь, Узкого отправили на гарнизонную губу, откуда он через два дня слинял из под конвоя с автоматами. На этот раз батальон виноватым уже не был, виноватым был конвой, губари, с них и спрос. Следы бегунка нашлись уже через два дня. Следы, но не он сам.

В одном селе под Одессой подломили [110] Подломить — совершить кражу (жарг.) магазин, взяли радиоприёмник, кое-что из одежды и самую малость пожрать. Кто это сделал, долго думать сыскным не пришлось — прямо под входом в магазин, в урне нашли сапоги, аккуратно подписанные хлоркой фамилией Узкого. Когда его поймали где-то в России и вернули, то посадили его уже на окружную губу в Одессе. Не помню каким образом, но Балакалов оказался в понятых во время следственного эксперимента по делу Узкого. Он то и рассказал нам позже, что там происходило: