Александр Сегень - Похоронный марш

— Булавка, а не нож, — сказал Рашид. — Мне теперь финка нужна настоящая, позарез нужна.

— А на фиг тебе финка? — спросил я.

— Клянись, что будешь держать язык за зубами.

Я по-блатному щелкнул ногтем зуб и перерезал себе большим пальцем горло, что заменяло клятву.

— Отца зарезать хочу, — сказал Рашид. — Надоел он мне. Каждый день от него ремня получаю, и над матерью издевается, собака. Если у кого увидишь финку, скажи мне, ладно?

— Ладно, — пообещал я, а самому мне стало страшно, ведь что же это будет, если Рашид отца зарежет, его ж посадят, и никто нам больше не будет рассказывать про боженьку. Нет уж, пусть лучше он потерпит. Подумаешь, ремень. Зато у него нет такой пьяной матери, как у меня. Ага, хотел бы я, чтоб у меня была такая мать, как у Рашида, тетя Зульфия — красивая, брови черные, а глаза, как две черные черешни. Дядя Сафар ей, конечно, в подметки не годится — низенький, толстый, вместо глаз две злые щелочки. Да к тому же всего лишь какой-то портной в швейном ателье, а ей нужен певец. Вот Магомаев бы подошел. Хотя за Магомаева, по моим подсчетам, обязательно должна была выйти Эдита Пьеха. А еще хороший мужчина Вячеслав Тихонов. Вот ему бы здорово было жениться на тете Зульфии и поселиться у нас в доме. А маму Сашки Эпенсюля, тетю Веру Кардашову, неплохо бы выдать замуж за Жана Марэ, потому что она не только в нашем доме, но и во всем мире самая красивая женщина.

Тетя Вера Кардашова очень любила Рашида и когда видела его озорную макушку, всегда весело смеялась. Рашида любили все, потому что он был задорный, сильный и справедливый. Малышня постоянно обращалась к нему, чтоб он разрешал споры. Только Монашка не любила его.

Однажды Рашид рассказывал, как боженька затеял потоп.

— Сидел он, значит, смотрел по телеку хоккей, а кран забыл закрыть в ванной, и вода протеклась на пол, а с пола фигакс на землю, разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились, поняли, на фиг? А боженьке хоть бы хны, сидит, болеет за ЦСКА…

— Ах ты антихрист ты поганый! — вдруг раздалось у Рашида за спиной. — Басурманин чертов, прости господи, пресвятая богородица, матерь Мария!

— Ой! — вскрикнул Рашид, потому что Монашка очень больно ткнула его пальцами под ребро.

— Не слушайте его, детки, не слушайте, ангелочки, этого беса магометского, — обратилась к нам Монашка с воззванием.

Мы все покатились со смеху, а Монашка пошла прочь, крестясь, вознося очи к небу и шепча молитвы. Около своего подъезда ей предстояло еще наткнуться на дворника Махмуда, который, увидев ее, сразу закричал:

— Эй, уважаемая Серафима, очень тебя прошу, дай мине смотреть на твоего бога, может, он такой, как я, а?

— Изыди, сатана! — прошипела Монашка, и ее черные одежды растворились в темноте подъезда.

Через несколько дней Рашид затеял великое озорство. Он сделал из обломка расчески дымовуху, подпалил ее на лестничной клетке первого подъезда на шестом этаже, прямо возле дверей Монашки, а когда дым хорошенько распространился, Рашид надул бумажный пакет, громко хлопнул им и с криками «Пожар! Пожар!» что было мочи побежал с лестницы. На первом этаже его все-таки успела заметить Тузиха, высунувшая свой красный нос из дверей. А на шестом Монашка, взывая к славе господней, крутила диск телефона, и пока котельщик дед Семен, живший там же, на шестом этаже, ликвидировал очаг, Монашка уже вызвала пожарных. Пожарка у нас совсем рядом, на улице Сытова. Через несколько минут в вечерних сумерках нашего двора заревело, заалело, забегало пожарное действо. Вскоре Монашка уже оправдывалась:

— Да что же это? Я слышу, кричат: «Пожар! Пожар!» Выглянула из дому — дым, ничего не видно, прости, Христос, пресвятая дева заступница! Светопреставленье! Содом и Гоморра! Будто господь серу и огонь ниспроверг на землю…

— Никакого вашего господа не знаем, — отвечали пожарные. — Вы Серафима Евлампиевна Пономарева?

— Я, — как перед богом ответствовала Монашка.

— С вас штраф за ложный вызов.

Вскоре, благодаря свидетельству Тузихи, виновник преступления был обнаружен и крепко выпорот, так что он даже бегать не мог и первое время заменял в воротах Эпенсюля. Но вратарь из него был плохой. И вообще, в футбол он играл плохо. И в хоккей тоже. Но зато в спорных ситуациях всегда умел рассудить, кому бить штрафной, считается гол или не считается, и все его слушались.

Постепенно истории про боженьку стали иссякать, повторяться, меркнуть. Помню, особенно в последнее время Рашид зачастил рассказывать о Лоте, как его дочерям было страшно спать в своей комнате, и они по очереди просились к папаше. А папаша пьяный, брыкается и храпит ночью, а проснется, и лезет их лапать, они подумали-подумали и решили его прирезать.