Александр Сегень - Похоронный марш

Метла начинала щекотать слух еще во сне, и иногда перед самым вставанием снилось, будто я плыву на корабле и волны плещутся о борт. Потом будильник пронзал сны своей звонкой пикой, и оказывалось, что это не волны, а метла дворника плещется о борт нашего дома своим шебуршанием. Мой брат Юра подметал тротуар на Массовой улице и немного во дворе, возле желтого кирпичного дома, а вокруг нашего дома и весь двор убирал дед Рашида Хабибулина, Махмуд Хабибулин. Он целый день ходил с метлой, потому что больше ему нечего было делать на этом свете. С прохожими он был очень строг, но только со своими и в шутку.

— Чево сдес ходишь! А ну сдес не ходи, а то по шее получишь! Не видишь, я сдес мету!

Когда не было прохожих, он так же обращался с котами:

— Чево сдес усами шевелишь! Иди мышка лови, а сдес не сиди!

Или с голубями:

— А ну чево сдес лю-лю-лю! Кыш давай!

Это было смешно, особенно потому, что дед Махмуд связывал шнурком от ботинка дужки очков, чтоб очки не сваливались во время работы, и его лысая голова выглядела забавно с бантиком на затылке.

У деда Махмуда всегда возникали религиозные споры с Монашкой из первого подъезда. Монашка вовсе не была никакой монашкой, просто она являлась заправилой всех религиозных отправлений старушек нашего двора, ходила всегда во всем черном, и соседи прозвали ее за это Монашкой. А на самом деле она была Серафима Евлампиевна. Монашка выполняла функции миссионера от церкви Иоанна Богослова, что на Новозаветной улице, за Профсоюзным прудом, бывшим Архимандритским. Она приносила старушкам всякую мелкую утварь, лампадки, свечки, просфорки, а главное, в больших количествах образки, из-за которых и возникали трения с дворником-магометанином.

— Ты чево сдес свои картонки носишь, а? Нилися мордашка богу рисовать, Коран не велит, гирех большой.

— Это ваша басурманин не велит, — отвечала Монашка, — а наш Иисус Христос обязательно велит. Чтоб люди знали, какой он.

— Врешь ты, как не стыдно, — спорил Махмуд. — Пророк Иса тоже совсем не велит. И в Коране про него есть. Когда мордашка богу рисуешь, как верить в него? Надо, чтоб мордашка богу была никакая, тогда я его боюсь и уважай. Вот.

Споры заканчивались тем, что Монашке нечем уже было крыть, она плевала под ноги дворника возле самой метлы, крестилась и уходила, бормоча:

— Не воведи нас во искушение, избави нас от лукавого…

Если старик Махмуд верил, что бог есть, а сын Махмуда Сафар верил, что бога нет, то сын Сафара Рашид не верил ни в то, ни в другое. Для Рашида существовал боженька, добрый и смешной старикан, о котором он нам рассказывал бесчисленные истории — обхохочешься. Мы ходили за ним по пятам, выклянчивая, чтоб он рассказал нам про боженьку.

— Рашид, расскажи про боженьку, ну Раши-и-ид, ну расскажи-и-и, Раши-и-ид, ну Раши-и-и-ид, про боженьку, не будь гадом.

— Ну ладно, фиг с вами, — говорил Рашид. — Слушайте. У боженьки, значит, был палисадник, в котором росли яблоки, но боженька Адаму, своему сыну, не разрешал их лопать, потому что они еще были зеленые, и у Адама случился бы понос, но там, значит, у Адама, была жена Ева, и она ему говорит: «Чего это ты, Адам, сдрейфил? Эх ты, а еще первый мужчина!» Ну, Адам поковырял в носу, да и надергал жене яблок. Она ими облопалась, и он брюхо набил. Боженька смотрит, чего это они все в тубрик бегают туда-сюда, туда-сюда, не иначе как зеленых яблок нажрались. А Адаму и Еве надоело штаны снимать-одевать, так они совсем без штанов стали ходить по двору. Тогда боженька огорчился, взял ремень и Адама с Евой по голым задницам ка-ак…

Рашид продолжал увлеченно рассказывать и даже показывать, он входил в раж, и в уголках губ его образовывалась пена, а когда он возносил к небу кулаки, чтобы показать, как боженька гневается, то мы видели, что под мышками у него порвано; мы не знали, какой он — боженька, бог это бог, он висел в триедином лице у моей бабки в комнате, в углу, такой игрушечный, но жуткий — Христос, Николай-угодник и Умиленье, а вот боженька… — мне, например, он представлялся Рашидом с пухлыми малиновыми губами, в уголках которых закипает пена, и в клетчатой рубашке с рваными подмышками.

Особенно хорошо у Рашида получался гнев боженьки и трепетание его сына Адама, потому что Рашидов отец, дядя Сафар, очень часто сек Рашида по всякому поводу и без повода. В отличие от Лютика, которого папаша бил во дворе, Рашид никогда не допустил бы такого позора. Изредка со второго этажа третьего подъезда доносились Рашидовы крики, но выходя во двор, он всегда скрывал, что ему больно, только однажды сказал мне, когда мы играли с ним в ножички и я похвалил его нож: