Александр Сегень - Похоронный марш

И я так и не понял, может ли человек, у которого только что умерла родная бабушка, спрашивать, будем ли мы еще играть в неуловимых. Весной я как-то раз увидел, что Лукичев сидит возле своего подъезда и читает. Я подошел к нему, подсел, поинтересовался, что он читает, а потом выбрал момент и спросил напрямик:

— Лукич, а тебе чего, не жалко было, когда бабушка твоя умерла?

Он оторвал взгляд от книги, посмотрел на меня из-под очков теплыми глазами и сказал:

— Дурачок же ты, Леха-лепеха.

Мне стало стыдно, и я подумал: черт его поймет, этого Лукичева!

Как раз в том году меня не пустили на фильм детям до шестнадцати, и я узнал, что я — дите до шестнадцати. Это был «Фараон». Многие ребята уже смотрели, исхитрившись как-то облапошить контролершу. Да, кажется, это были Мишка Тузов и Рашид, а больше никто и не мог.

Запретное! Сколько томительной неги и таинственного счастья заключено в этом слове для ребенка — существа, волей-неволей обязанного долгие годы нести крест своего физического несовершенства. Как мы сладострастно курили, пытаясь понять прелесть этого терпкого табачного удушья и гадкого запаха во рту и находя желаемую прелесть только в своем взрослоподобии. Как мы гурьбой валили подглядывать за писающей в палисаднике девчонкой, чтобы только убедиться, что она делает это не совсем так, как мы, и сделать вид, что это ужасно смешно и запретно. Как мы, затаив дыхание, потея от любопытства, приставали к Ляле, чтобы он рассказал, как несколько раз подглядывал за своей матерью, Валей Лялиной, когда та, приведя к себе какого-нибудь очередного командированного, забывала запереть сына в его комнате и запереть свою.

— Ну что, ничтяк, — говорил Ляля. — Оба разделись, погасили свет и под одеялом как начали возиться, только слышно: «Ой! Ой! Ой!» Ну и целовались.

И в звуках поцелуев, которые имитировал Ляля, каждый слышал такое откровение, что сердце рвалось поскорее отсчитать удары медленно текущего детства. А что в том такого-то — разделись, легли, возились, целовались — никто ведь не знал.

Мы нашли лазейку в мир запретного. Около черного хода ДК Лазо вела на крышу пожарная лестница, а на крыше ДК Лазо отходили некоторые листы жести, и можно было пробраться на чердак, а на чердаке ДК Лазо была большая дыра для вентиляции, куда вмонтирована и люстра. В той дыре хватало места для четверых, мы садились прямо на верхние этажи люстры, и снизу нас невозможно было увидеть во время сеанса. А нашел эту лазейку Мишка Лукичев. Как-то раз он, будто ненароком, признался, что смотрел все фильмы до шестнадцати. Мы ахнули.

— Очень просто, — сказал Лукичев и поделился со всеми секретом ДК Лазо. Он проводил нас вечером и показал на крыше, где отстают листы, а в дыре показал, как удобнее сидеть, чтобы в случае, если люстра оторвется, успеть ухватиться руками за балку.

— А если люстра оторвется, ведь тогда ж кого-нибудь внизу убьет, — сказал Дранейчик.

— Да ни фига она не оторвется, зырь, видишь, как крепко прифигачена, — успокоил всех Ляля.

Первый фильм запретного был «Фараон».

— Ничтяк, — сказал Ляля, — только не пойму, зачем дети до шестнадцати то? Из-за того, что жрица голая танцует? Так я свою мать и похлеще видел. А вообще-то, ты молодец, Лукич.

— Ерунда, все это, — сказал Лукичев. — Я все фильмы до шестнадцати смотрел, ни фига в них нет. Книги надо читать, вот что я вам скажу. В книгах все есть так, как хочется.

— Ха! Сказанул! — возмутился Ляля. — Если б что было б в книгах, то и книги были бы такие особенные, до шестнадцати, как и кина.

— Да я же не только про это, — сказал Лукичев, — а вообще.

— А, — махнул рукой Ляля, — вообще, это неинтересно.

Странный он был, Лукичев, во многом не такой, как все.

Правда, мы все были со странностями, но всё же.

Потом мы смотрели дурацкую запрещенную «Анжелику и король» и «Анжелику маркизу Ангелов», и всякую другую дошестнадцатилетнюю ерунду. Мы разбаловались и все фильмы смотрели только с люстры, поэтому когда моя мать Анфиса завела любовь с Иваном Расплетаевым и они время от времени звали меня в кино, я с отвращением отказывался.

— Лешка, пойдешь с нами в ДК Лазо на «Бриллиантовую руку»?

— Неохота, я ее уже семнадцать раз видел.

— Когда же ты успел?

— А! — махал я рукой, и им приходилось довольствоваться Юрой.

Зимой лазить на крышу ДК Лазо стало опасно — кровля покрылась слоем льда, и всякий перелезающий с пожарной лестницы на край кровли рисковал соскользнуть и упасть вниз с высоты добрых четырнадцати-шестнадцати метров. Каждый раз совершая это рискованное перелезание, я видел, как соскальзывают мои руки, как я пытаюсь ухватиться ими за злорадно смеющийся морозный воздух и лечу вниз головой на ледяную смертельную твердость асфальта. Однажды я понял, что наступил предел, что я не в силах снова пережить этот ужас, а кроме того, я сознался себе, что цель, ради которой мы подвергаемся такому риску, слишком незначительна по сравнению с деревянным гробом, с провалами глаз и щек, с собравшимися взглянуть на тебя в последний раз соседями. И я полез вниз по пожарной лестнице.