Александр Сегень - Похоронный марш

— Что-то живот заболел.

Когда ребята скрылись на крыше, я пошел к пруду. Зайдя на его середину, я отчистил от снега маленькое оконце льда, близко-близко поднес ко льду лицо и, различив в ледяных отблесках свое зыбкое отражение, подумал: господи, боже мой, жизнь!

Летом я еще временами залезал на люстру, чтобы посмотреть каких-нибудь «Даков» или эпопею «Освобождение». Место на люстре никогда не пустовало. Всегда, бывало, залезешь, а там уже кто-нибудь сидит:

— Привет, чувачок, лезь по-бырому, самое интересное место пропустил, как парня на колья напороли.

Только Лукичев уже никогда не бывал там. Однажды я увидел, что он сидит на скамейке в сквере, около нашего пруда, и читает. Я подошел и подсел к нему. Он читал какую-то старую книгу с желтыми, будто из воска, страницами. Я попытался прочесть кусочек, но буквы были какие-то зубчатые, колючие, некоторые даже непонятные, и зачем-то на конце почти каждого слова — твердые знаки, как в фильмах про «до революции».

— Зэконско, — сказал я, — это чё-й-то у тебя? Старинная книга?

— Не очень, но старинная, — ответил он.

— А про что?

— Про восхитительную царицу Египта и влюбленного в нее раба.

— А откуда у тебя такая книга?

— Так, — неопределенно ответил он.

— Ну скажи, Лукич, ну не будь гадом! — взмолился я.

— А никому не проболтаешься?

Я по-блатному щелкнул ногтем зуб и перерезал себе большим пальцем горло, что заменяло клятву.

— Я клад нашел, — медленно и тихо произнес Лукичев.

— Врешь! — восхищенно воскликнул я. — Разве ж в кладах книги бывают?

— А там не только книги. В основном книги, а еще золотые луидоры, перстни, шагреневые кожи, гранатовый браслет, ножка мумии, серебряный волк, золотой жук и два обручальных кольца с надписями на внутренней стороне — на одном «26 марта. М. С.», на втором — «26 марта. А. Е.». А еще золотая брошка в виде черепа с надписью по-французски.

Я понял, что он врет, и обиделся. Когда я рассказал об этом Веселому Павлику и перечислил все предметы врального клада, Павлик задумался и сказал:

— Пожалуй, он не врет.

— Не врет?! — возмутился я. — Фиг с маслом, не врет.

— Не врет, — уверенно сказал Веселый Павлик. — Я и сам тысячу раз находил такие клады.

— Ты? — спросил я, и мне стало обидно, что и мой Павлик смеется надо мной. — Где же тогда все эти вещи золотые и серебряные?

— Вот здесь, — ответил Павлик и, краснея, показал пальцем на свою обширную грудь, где билось его толстое, неуклюжее сердце.

Осенью у Веселого Павлика началась депрессия, и он стал Печальным Павликом. Потом наша дружба кончилась, когда я понял, что он не совсем мой Веселый Павлик, а я не совсем его Леха-лепеха.

На Образцовой улице построили большой современный кинотеатр «Колхозница», а ДК Лазо закрыли на ремонт, потому что на крыше во многих местах отвалилась кровля, и жуткий ливень прорвался в танцевальную залу увеселительного заведения. Он дореволюционно требовал барышню, терся боками и спиной о стены, и там, где он дольше всего стоял своими мокрыми ножищами, вспучился и развалился старый-престарый паркет.

Вскоре Лукичевы переехали, и черные листы копирки перестали летать по белым страницам снега. Разочарованному ветру приходилось перебиваться чем попало, обрывком «Литературной газеты», чьей-нибудь разгильдяйской контрольной по математике, запоздалым, черствым листом клена.

Когда после трехлетнего ремонта наконец открыли ДК Лазо, мы при первом же удачном случае жадно полезли в нашу лазейку. Нас ждал удар. Дыру затянули металлической сеткой, и проникнуть на верхний ярус люстры уже было невозможно. Пришлось стоя смотреть через сетку, тесно прижимаясь друг к другу, и видеть лишь некие лоскуты экрана, а не весь экран. В таких лоскутьях я увидел «Ромео и Джульетту», «Великолепного», «Итальянцев в России» и многое другое, заслуживающее и не заслуживающее внимания. Потом мы выросли, и лазить на крышу было уже совестно. Нас без затруднения пускали на детей до шестнадцати, в ДК Лазо ходить было уже не модно, и мы ходили в гигантскую и неуютную «Колхозницу», платя на 20 копеек больше.

И все-таки я многим обязан кино, которое научило меня видеть, что краски мира гораздо ярче и сочнее, чем они могли бы быть — чем они есть на экране. И еще в кино часто бывала хорошая музыка. Ради нее я много раз ходил смотреть «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо». Потом я увидел около консерватории афишу — «Вивальди. Времена года». Я вспомнил, что Вивальди и есть музыка из «Робинзона Крузо», и решил пойти. Мне понравилось, что много людей собрались слушать мою музыку и при этом не мешал экран с его более важным действием. Я был рад, что музыка перестала быть фоном.