Александр Сегень - Похоронный марш

На глазах у всей дворовой публики Дранея в наручниках, как в кино, вывели из дому и, посадив в милицейскую машину, увезли. На прощание он рыкнул на весь двор:

— Прощайте, добрые люди! Не поминайте лихом меня, старого Дранея!

Его должны были судить за нападение на должностное лицо, Дранейчиков отец несколько раз ходил к Лютику, и Лютик, кажется, согласился чем-то помочь, принимая во внимание, что Дранейчиков отец хороший был человек, дядя Коля. Но старый Драней внезапно скончался, будучи под арестом. Это было в ноябре, как раз в День милиции. Во время похорон в полном обмундировании, в парадной форме во дворе появился Лютик, и Дранейчикова мамаша сказала:

— Погубитель.

Лютик подошел, фуражки не снял, задорно посмотрел на собравшиеся похороны и прошмыгнул в свой подъезд с таким видом, будто хотел сказать: это еще цветочки, и погибнет священная Троя. Бабка Дранеиха, высунувшись в форточку, хохотала красным ртом, потому что вот уже лет десять была бешеной и ничего не понимала.

Следующим от карающего меча Лютика пал Николай Расплетаев. Встретив очередной, 1982 год, он уснул на диване в своей квартире, изо рта его выкатился окурок, и случился пожар. Это был первый и последний большой пожар в нашем доме. В пять часов утра все, сонные, только что оторвавшиеся от экранов телевизоров и потому несущие на коже голубой отблеск новогоднего «Огонька», выскочили во двор, откуда уже отчетливо были видны языки пламени, скачущие по квартире Расплетаевых, как озорные ребятишки. Пьяные Иван и Николай стояли в снегу и глупо смотрели на окна, а жена Ивана, бездетная Нюша, била то одного, то другого по башкам жилистой ладонью, призывая их предпринимать хоть какие-нибудь попытки спасти добро. Николай был так пьян, что ничего не видел и не чувствовал. Иван же, казалось, соображал все, только как-то странно смотрел на происходящее и, мыча, извергал пророчества:

— Гори все пропадом! Все равно жить не будем!

Когда приехали пожарные, появился торжественный Лютик. В белках глаз его от воодушевления лопнули кровеносные сосуды, и кровь плавала в глазных яблоках, блистая огнем. Подойдя к пожарным, Лютик громко сказал лейтенанту:

— Заодно поищите там получше, может, найдете что-нибудь краденое. Шкурки, шкурки меховые.

И действительно, не было еще окончательно сшиблено пламя, как один из пожарных вынес из подъезда небольшой чемоданчик, битком набитый ондатровым мехом. Тогда только Николай Расплетаев смутно осознал, что происходит где-то поблизости, в реальной жизни, заревел, бросился к Лютику и, может быть, совершил бы то, на что у него не поднялась рука двенадцать лет назад, но, подкошенный алкоголем, рухнул в снег. Никто не бросился его поднимать, и он так и лежал в снегу, пока через десять минут не приехала вызванная Лютиком милиция.

Иван уже давно не работал на меховой фабрике и на суде выступал как свидетель. Николаю присудили пять лет. Вспомнилось ли ему хоть раз во время суда черное мокрое место на белом асфальте?

Весь год, пока длилось следствие по делу Николая Расплетаева, наш дворовый милиционер ходил бодрый и свежий, как морозное январское утро. Глаза его блестели двумя голубыми неонами. Это был бесспорно год его триумфа. В феврале он отправил на принудительное лечение от алкоголизма Игоря Пятно, который к тому времени вот уже три года как был в разводе и пил все сильнее. Когда Игоря уводили, он кусался и, хохоча от истерики, кричал в лицо Лютику, брызгая слюной:

— Мент позорный! Ментяра лупоглазый! Фигли вылупился!

— Давно, давно пора было его упихнуть. Уж и допился, стервец! — волновались старушки, с уважением посматривая на Лютика.

В марте Лютик затеял избиение улицы Братьев Жемчужниковых. Давно обещанная, долгожданная «варфоломейская» ночь постучалась в двери обитателей этого места, знаменитого своими лихими парнями. В течение трех недель марта при участии Лютика были взяты под арест пять человек, которые нигде не работали, пьянствовали, воровали и развлекались драчками в Старопитейном переулке. Слава о кролике стала растекаться по всему нашему Лазовскому району, готовая вот-вот выплеснуться за его пределы и побежать веселой струйкой по Тверским-Ямским, по улице Горького, по Садовому кольцу, разлиться широко и просторно, попасть в книги братьев Вайнеров и Аркадия Адамова, превратив Лютика в прототип знаменитого сыщика Лютова…

В апреле к боевым трофеям кролика прибавился обидчик нашего Равильки. Однажды в субботу Равильку послали в магазин. Через пять минут он вернулся зареванный и сказал, что какой-то парень отнял у него все деньги — пять рублей, выданные на покупки. Лютик был в это время во дворе и, как обычно, рассказывал случаи из жизни уголовного розыска. Он стоял в центре стайки старушек, но увидел ревущего Равильку, перешагнул через своих слушательниц, рванулся домой и уже через минуту выскочил одетый в милицейскую форму. Он был прекрасен. Лицо его светилось благородным гневом и справедливостью. Еще через две минуты во двор вбежала милицейская машина, куда Лютик впихнул напуганного Равильку и впрыгнул сам. Через полчаса они вернулись с победой. Рассказ Лютика был не короче «Илиады», он рассказывал его по нескольку часов везде, где только можно, и всем, кому не лень было слушать. Сюжет рассказа был таков: милицейская машина, в которой кроме шофера были еще двое милиционеров, а также Равилька и Лютик, сначала заехала в Старопитейный, но ни в кафе «Аленка», ни в пивнушке, ни в рюмочной, и ни в винно-водочном магазине преступник обнаружен не был. Зато в винном отделе гастронома на улице Бытовой он был опознан Равилькой в очереди за портвейном, которого не было в анналах Старопитейного переулка. Преступник, молодой парень, уже протягивал продавщице пять рублей, но тут рука его зачем-то пошла за спину и больно выкрутила плечо, так что в глазах стало темно и влажно, в следующую минуту он очнулся от боли в кузове милицейского воронка, который благополучно доставил его в каталажку. Вот и вся история, но Лютик умел ее преподнести под такими специями и соусами, что аромат этого блюда долго еще плыл по воздуху нашего двора, отбивая у всех потенциальных грабителей аппетит на чужие пятирублевики.