Элизабет Говард - Исход

— И никаких шуток? — спросил он без особой надежды, уже уверенный, что нет.

— Ноэль говорит, остроумие — одно дело: его он полностью поддерживает, такое, как у Оскара Уайльда, к примеру. Но дурацкие шутки, говорит он, это только способ что-нибудь скрыть. Как все время делают в нашей семье.

— Не все время, Клэри.

— То есть это чтобы не смотреть правде в глаза. Возьмем хотя бы дядю Эдварда и тетю Вилли! Вот наглядный пример бессмысленности брака и нежелания смотреть правде в глаза.

— Мне кажется, этому могут быть другие причины.

— Ну, секс, конечно. Ноэль говорит, что секс — это ужасно важно, но не может же он продолжаться вечно. По его словам, романтики это понимают. Надо быть готовым к тому, что все пойдет наперекосяк. Ноэль сам романтик. Он говорит, нельзя заводить серьезные отношения, иметь детей, зависеть материально и все такое. Надо быть готовой рисковать — и страдать, если понадобится.

— Вот ведь!

Все, что она говорила, внушало ему такое отвращение, что он понял, как необходима предельная осторожность.

— И вы… счастливы с ним?

— Не счастлива! — презрительно скривилась она. — Не просто счастлива! Я просто целиком и полностью влюблена в него. Это самое чудесное, что со мной когда-либо случалось.

— Дорогая Клэри, как хорошо, что вы мне об этом рассказали. Как думаете, не могли бы вы поужинать со мной — в качестве примерно тридцать второго пункта из списка всего чудесного, что с вами когда-либо случалось?

Она ответила, что могла бы. Надо только сходить предупредить Полли и узнать, не хочет ли она присоединиться. Давайте, ответил он.

Полли не захотела. Он повел Клэри в маленькое кипрское заведение неподалеку от Пикадилли.

— Мы ходили сюда вечером в День победы в Европе, помните?

— Помню, ходили.

— И вы еще в тот раз упоминали про Ноэля.

— Правда?

Вместе с кебабом она съела почти всю черную помаду со своих губ. Она много ела и сияла, довольная тем, что рассказала ему. Со своей короткой стрижкой, белым лицом и глазами в черной обводке она походила на мартышку, так он ей и сказал. У нее красивые глаза, добавил он на случай, если сравнение с мартышкой покажется ей неуместным — с недавних пор слово «неуместный» стало для нее самым ругательным.

— Я еще и похудела, — сказала она.

— Определенно. По-моему, достаточно.

— Я много ем. Но Ноэль любит чрезвычайно долгие прогулки, а после них — допоздна читать вслух. Все утро он диктует письма — у них с Фенеллой литературное агентство, и я там секретарь. Потом мы едим обед, который готовит Фенелла, и весь день работаем. Раз в две недели я уезжаю с ним на выходные… Иногда меня клонит в сон и наваливается усталость. Но и Фен тоже, — тоном оправдания добавила она. — Вот почему для нас имеет смысл делиться.

— А как ваше писательство? Продвигается?

— Не очень быстро. В те дни, когда я не работаю, я не в настроении писать. И потом, Ноэль посмотрел мою книгу, сказал, что там много чего не вышло, так что надо начать заново. Вот только для писательства у меня остаются одни выходные, когда я не с ним, а к этому времени всегда накапливается куча дел — ну, постирать одежду, убрать в доме вместе с Полл. Не успеешь начать — уже снова понедельник, и я опять на работе. Ноэлю тоже очень непросто писать. Он говорит, чтобы я писала по ночам, но тогда я просто засыпаю.

— А что думает обо всем этом ваш отец?

— Папа? Я ему не рассказывала. И вы не говорите, пожалуйста. Полл знает, конечно, но больше никто. По-моему, никто и не поймет.

— Ясно.

— Правда?

— Не уверен, — осторожно откликнулся он. — Я хочу, чтобы вы были счастливы. А вы счастливы?

— «Счастливы»! — презрительно повторила она. — Дело совсем не в этом. Он несчастлив, так откуда же счастье возьмется у меня? Понимаете, он боится сойти с ума. И я — единственное, что его от этого спасает. Ну и Фенелла тоже, конечно. Он нуждается во мне. Вот в чем дело.

Провожая ее домой, он будто невзначай спросил:

— А мне нельзя с ним познакомиться? Я бы не отказался.

— К сожалению, нет. Он сказал, что не желает встречаться ни с кем из моей семьи.

— Я не из вашей семьи, Клэри, я ваш друг.

— Это почти одно и то же. Он просто не хочет, чтобы что-нибудь из остальной моей жизни встало между нами.

Он умолк. Все, что ему хотелось сказать, было невозможно выразить словами.

— Я прямо чувствую ваше осуждение, Арчи. Напрасно вы так.

— Не могу я не осуждать ужасную одежду, которую вы носите. Воротнички и галстуки? Видимо, это он хочет, чтобы вы их надевали.