Элизабет Говард - Исход

— Он предпочитает на женщинах такую одежду. Вот мы и носим ее.

— Вы и Фенелла.

— Я и Фенелла.

— Ну что ж… — прощаясь и желая ей спокойной ночи, продолжал он. — Только одно: я признателен за все, что вы мне рассказали. Вы не могли бы и дальше держать меня в курсе? То есть если что-то случится, вы об этом сообщите?

Она на миг задумалась.

— Ладно. Сообщу.

— Смотрите, вы пообещали.

Она небрежно обняла его.

— Я же сказала.

Он прошел по песку с мелкими камушками и шагнул в воду, солнце придало ей янтарный оттенок. Речной берег круто уходил вниз, вскоре он очутился в воде по шею. Чистая, упоительно прохладная после солнцепека, она неспешно текла мимо и вокруг него. Сочные блестящие водоросли струились вниз по направлению течения, которое словно расчесывало их, как длинные зеленые волосы. Кое-где на реке попадались коварные водовороты, но он всегда приходил купаться в это безопасное место. Он отплыл от берега, перевернулся на спину и тихо покачивался на воде. На середине реки в воде не отражалось ничего, кроме неба, нежной поблекшей голубизны, но у дальнего берега, над которым нависали деревья, она была испещрена темными, маслянисто-зелеными пятнами. За деревьями дрожали виноградники на террасах, мерцали в знойном белом мареве. Он поплыл назад — к берегу с бледно-серыми скалами, торчащими из каменистой земли.

Он пристрастился приезжать сюда по утрам на одолженном у Марселя велосипеде, пристроив на нем заплечный мешок с обедом и рисовальными принадлежностями. Он ощущал настоятельную потребность вырваться из своих комнат, которые по какой-то невообразимой причине угнетали его.

Странно и удивительно было обнаружить их на прежнем месте: пыльные, запущенные, но по-прежнему с его мебелью, с кастрюлями и сковородками, его мольбертом, его красками, книгами и даже кое-какой старой одеждой. Мы знали, что ты вернешься, говорили они. Это был радушный прием; в первые сутки он будто захмелел от воссоединения — жал руки, целовал щеки, поглощал в немыслимых количествах пастис и кофе, расспрашивал о здоровье уже выросших детей, но потом им овладела апатия, и ему стало одиноко. Ощущение, что его считают чужаком, возникло у него почти сразу — пока все пили в кафе, и он спросил, что тут было за время его отсутствия. Краткая настороженная пауза… пожатие плечами. Пьер, который держал épicerie [9] Бакалейная лавка ( примеч. пер. ). , хотел было что-то сказать, но его отец, всегда заправлявший в семье и посиживающий на жестком деревянном стуле у лавки, пока его жена и сыновья работали, буркнул, и Пьер промолчал.

На следующий день рано утром он зашел за своим хлебом к мадам Жиго, и она заметила, что он хромает. Он объяснил, как это вышло, и она закивала: ах да, война. Всем в войну досталось. Но когда потом он начал расспрашивать ее о семье, она замкнулась. «А Иветта, — допытывался он, — красотка Иветта, наверняка она удачно вышла замуж». «Это было невозможно», — ответила она. Ее глаза, черные, как терновые ягоды, смотрели на него совершенно безучастно. «Где же она?» — «Уехала на север, в Лион. Так надо было, многое сделалось необходимостью. Нет, она не вернется. И в деревне о ней лучше не заговаривать». Потом она вздохнула, шлепнула багет на прилавок и пожелала ему хорошего отдыха. Похоже, как и вся деревня, она знала, что он приехал ненадолго.

Потом, когда он зашел к Марселю спросить, нельзя ли взять у него напрокат велосипед, а заодно разузнать про Жан-Жака, который работал в гараже и приходился Марселю кузеном, оказалось, что тот в деревне больше не живет. Его забрали, увезли в сорок четвертом на работы в Германию. Он не вернулся, о нем ничего не известно. Это было единственное, что ему удалось выяснить, и он быстро понял, что расспросы лучше не продолжать. Возникла скованность: отношения изменились как между деревенскими, так и у него с ними. И он казался сам себе одиноким, отвергнутым, чувствовал, что эта скрытность проистекает от некоего стыда и в свою очередь порождает пассивную враждебность, которую он не мог ни понять до конца, ни преодолеть. Агата, которая раньше приходила убирать в доме и стирать, умерла — жена Марселя сообщила ему об этом в первый же вечер, когда он ужинал в ресторанчике за кафе. У нее сделалось что-то неладно с нутром, занадобилась операция, но к тому времени, как ее отвезли в Авиньон, в больницу, было уже слишком поздно. Он немного привел дом в порядок, так, чтобы в нем можно было жить, но потом оказалось, что ему не хочется находиться там, и он полюбил целые дни проводить у реки и возвращаться на велосипеде обратно уже на закате.