Элизабет Говард - Исход

Эта отчужденность, которой он совсем не ожидал, постоянно наводила Арчи на мысли о людях, с которыми он расстался. О Нэнси, с которой провел последний злополучный вечер. Она держалась стойко.

— Спасибо, что сказали мне, — ответила она. — Да я и без того догадывалась, потому что вы все тянули и тянули со встречей.

Было бессмысленно и даже жестоко объяснять, что дело не в этом: любые слова выглядели бесполезными и не особенно мягкими. Однако кое-что все же требовалось сказать. Он прилагал усилия, чтобы не задеть ее гордость, только чтобы выяснить, что никакой гордости у нее нет.

— Да, я надеялась, что у нас что-нибудь да выйдет, — призналась она, смахивая слезы, — но это было глупо с моей стороны, я же вижу. Вы куда интереснее и умнее меня.

Когда он спросил, можно ли ему поддерживать с ней связь или она предпочитает больше с ним не общаться, она ответила: «Только не сразу. Мне ведь еще в себя надо прийти, правда? Я же знаю, так бывает». Ладно, отозвался он и попросил написать ему, если и когда у нее появится такое желание. «Хорошо». Они расстались на улице. Он посадил Нэнси в автобус, увидел, как она задержалась на площадке, оглянулась на него перед тем, как автобус тронулся, а потом стала забираться наверх.

В следующую субботу утром он отправился в «Хэрродс» и купил ей котенка. В зоомагазине было шумно от трелей, свиста, щебета птиц. В витринах копошились гладкие пугливые кролики, в клеточках поменьше — мыши, хомяки, белая крыса, черепахи, в двух загончиках — котята. Выводок персидских, одна голубая бурма. Эту бурму он и выбрал — кошку, или, как сказали в зоомагазине, самочку. Пока котенка устраивали в корзинке, он написал записку: «Вам пора обзавестись новым другом. С любовью, Арчи». До ее дома он доехал на такси. Всю поездку котенок громко протестовал. Он попросил таксиста позвонить в дверь и отдать подарок, оставив машину не прямо у дома, а поодаль. Ему не хотелось смущать ее своим появлением, только убедиться, что она дома.

— Не говорите, что вы таксист, — попросил он. — Только объясните, что вам поручили доставить котенка.

В заднее окно машины он увидел, как она открыла дверь, увидела посылку, удивилась и просияла. Она забрала корзинку, дверь захлопнулась, таксист вернулся в машину.

— Все вроде как прошло неплохо, — доложил он.

Мысль оказалась удачной. Она прислала ему открытку с кратким «Большое Вам спасибо. Она просто прелесть».

Что же до остального…

Он думал о Вилли, ее горечи, и гадал, удастся ли ее обездоленным, зависящим от нее домочадцам — Роли, Лидии и мисс Миллимент — пробудить в ней ощущение смысла жизни, или же ее уязвленное самолюбие и страдания заразят их всех отчаянием. Лидии повезло, в худший период ее не было дома, закрытая школа обеспечила ей иную жизнь, но Роли и мисс Миллимент угодили в самое пекло. Ему вспомнилось, как Руперт однажды сказал: «Беда с Вилли в том, что она всегда держалась так, будто ее жизнь — тайная трагедия, которую никто не понимает». Трагедия, если это и впрямь она, перестала быть тайной. Эдвард всегда так или иначе делал то, что хотел, но, возможно, и он попался в ловушку, потому что эта женщина родила ему одного, если не двух детей — об этом Арчи знал от Руперта. Каким оказался нравственный выбор? Остаться с Вилли, предоставив Диане-как-бишь-ее право перебиваться самой? Откупиться от нее, если он мог себе это позволить? Или отделаться от Вилли и взвалить на себя новые обязанности? Вилли ему все равно приходится обеспечивать, но с этой задачей справиться, возможно, уже проще. Что бы он ни предпринял, чего бы ни хотел, он не может не ощущать груза своей вины. Хорошо еще, что хотя бы Руперт решительно оборвал свой французский роман. Когда Руп рассказал ему об этом, он искренне посочувствовал и ему, и всем троим, потому что Зоуи перенесла смерть Джека — не просто смерть, а самоубийство, принять которое наверняка тяжелее. Он помнил тот вечер у него, когда Руперт изливал свои страдания, а он думал о Зоуи, о выражении бесконечной боли, которое появлялось и исчезало на ее лице, пока он объяснял ей, что Джек любил ее и был ей благодарен за это чувство. Вот что надрывало ему сердце: как она говорила, что ждала от него только безоговорочного осуждения за ее любовь, и как добавила, что не верила в возвращение Руперта. В тот вечер, проведенный в компании Руперта, он думал про эмоциональный паритет в их паре и про то, что он мог бы спасти обоих: стоит им только рассказать друг другу то, в чем они порознь признались ему, как все станет хорошо. Но это решение оказалось чересчур простым и слишком опасным, чтобы кто-либо из них попытался прибегнуть к нему. Разумеется, он призывал к этому шагу Руперта, но Руперт ответил, что сказать Зоуи никак не может, пока не будет полностью уверен, что не любит Мишель. А он по-прежнему любил ее. Он сумел расстаться с ней, но не приказать сердцу ее разлюбить.