Элизабет Говард - Исход

— Это черепаховый, — сказала она. — Говорят, очень питательный. Я купила еще банку. К врачу вы, надо понимать, не обращались?

— Не было смысла. Это просто грипп. И я уже все равно иду на поправку.

— У вас, похоже, телефон неисправен — я сообщила в компанию.

— Исправен. Я его отключил.

— Хотите, я… останусь на ночь? Могу поспать в гостиной.

— Очень любезно с вашей стороны, но мне лучше побыть одному.

Судя по выражению лица, она расстроилась, но не удивилась.

— Ладно. Только телефон включите, чтобы я могла позвонить завтра и узнать, как вы тут.

Он выловил ложкой из миски квадратик студенистого черепахового мяса, который клали в каждую жестянку, и съел.

— Огромное спасибо вам за заботы.

— Не за что. Вы же мне правда нравитесь.

Эти слова, хоть и были произнесены беспечным тоном, встревожили его.

— Вам правда незачем приходить завтра. Вы же принесли мне достаточно припасов и сможете передать, что в старое доброе Адмиралтейство я вернусь в понедельник.

— Если к тому времени температура уже прочно спадет.

Она забрала с его колен маленький поднос.

— Сейчас вымою посуду и уйду. — На ней был его макинтош, прикрывающий колени, которые иначе были бы на виду под подолом ее короткой пышной юбки-дирндль.

— Целоваться с вами я не стану, — тоном уступки предупредила она. — Ну, я пойду, — уже в третий раз сказала она у двери, пока повязывала шелковый шарф — васильковый, с узором из рассыпанных в беспорядке горчично-желтых скрипичных ключей.

— Спасибо вам большое. С вашей стороны прийти было очень мило.

— Да ладно, — невнятно пробормотала она.

— А тот фильм мы посмотрим, когда я поправлюсь, — сказал он ей вслед.

— Хорошо.

Она ушла, а он представил, как она идет к «Южному Кенсингтону», едет по кольцу до «Ноттинг-Хилл-Гейт», садится в тридцать первый автобус до Суисс-Коттидж, после чего снова идет пешком по одной из улочек, где по обе стороны тянутся дома из красного кирпича, — идет до тех пор, пока не доходит до того, в котором у нее квартирка. Добираться до дома ей больше часа.

Он все еще был голоден. Выбрался из постели, направился на кухню, и там, преодолевая головокружение и слабость, сварил себе яйцо и приготовил еще тостов.

Телефон он отключил отчасти потому, что был не в состоянии обсуждать с семьей уход Эдварда. Вместе с тем он знал, что Нэнси, заикнись он ей, что болен, примчится в мгновение ока. По глупости он не подумал, что она все равно об этом узнает, ведь работает она в том же здании. Они познакомились почти год назад в столовой, после того как она вела протокол одного особенно бессмысленного заседания, на котором ему пришлось присутствовать. Оказалось, что их объединяет ненависть к его боссу и увлеченность старым кино. Она состояла в обществе киноманов и звала его в кинотеатр «Скала», где днем по воскресеньям без перерывов крутили классику. Потом он вел ее перекусить — на что-то среднее между сытным чаепитием или легким ужином — в «Лайонз» на угол Тоттенхэм-Корт-роуд. Постепенно он узнавал о ней все больше: жених погиб под Эль-Аламейном, брат попал в плен в Бирме и в конце концов вернулся еле живой. Он быстро спился, не мог удержаться ни на одной работе и вечно клянчил деньги. Еще у нее был сиамский кот Мун, к которому она питала беззаветную преданность. Арчи казалось, что от жизни она просит, как и получает, очень мало, но остается искренней, простой и доброй. Она никогда не выказывала ни возмутительной глупости, ни глубокомыслия, хотя поначалу он, обманутый ее обширными познаниями в мире кинематографа, считал ее более сведущей, чем на самом деле. (Так было и в том случае, когда она смешно рассказывала про Муна, а он поначалу решил, что ей присуще чувство юмора в более широком смысле слова.)

Мун умер. Он убежал из квартиры, пропадал больше недели, а вернулся со страшной, вскоре загноившейся раной. Она рассказывала об этом, и слезы лились у нее ручьем, а она бормотала быстро и монотонно, не обращая на них внимания.

— Это все негодяй, который приходил проверять счетчики. Он оставил входную дверь открытой, хоть я и просила его так не делать, а Мун всегда был любопытным. Ветеринар сказал, что уже ничего не поделаешь: он пытался почистить рану, а она была ужасная, вскрыл нарыв, а он опять появился, и так до тех пор, пока Муну не стало совсем худо, и он так мучился, что ветеринар сказал — гуманнее всего будет усыпить его. Так он и сделал. Я держала его на руках, но он и так был еле жив. Сада у меня нет, похоронить его было негде, так что даже могилки от него не осталось. Ужасно возвращаться домой и знать, что его уже там нет — некому жаловаться на кормежку и ругаться, где меня черти носят.